Отрезая крылья

Ньют был прав, как ни крути. Снова оставалось только молиться, чтобы Геллерт вытерпел и не сломался — правда, Альбус был уверен в нем и в том, что тот способен перенести очень и очень многое. Его скорее мучил страх, что МАКУСА не согласится на экстрадицию в Лондон без подписанных документов: может быть, будут отказывать под тем предлогом, что Геллерт — не англичанин (ему пришлось покопаться даже в старых документах, вспомнив о его тетке, Батильде Бэгшот), но американцы, как ни удивительно, упорствовать не стали. Он понял, почему, лишь когда вновь увиделся с ним. Его не хотели пускать сперва, обещали перевезти без лишней помощи до границы: «А там, директор Дамблдор, вы уже сопроводили бы его. Мы могли бы даже дать заключенному усыпляющего зелья, чтобы дорога прошла спокойнее», — но он не поддался на уговоры и потребовал проводить себя к нему. Вот только, увидев его, он понял, что разговора не состоится. И не потому, чтобы Геллерт как-то особенно сильно обиделся, — нет же, нет! Просто потому, что он вовсе был не в состоянии разговаривать. И самое страшное — что в этом Альбус Дамблдор мог винить лишь себя самого. Конечно, финальные штрихи в довершение этого страшного образа принадлежали не ему, но разве не он развязал им руки? Разве не он согласился сам с собой, что страдания одного несравнимы со страданиями многих и что вполне допустимо будет вытянуть сведения силой? Разве он не сам мог бы указать мракоборцам, где можно бы отыскать следы Криденса Бэрбоуна, разве он не хотел отомстить бывшей и нынешней своей одержимости (никак иначе Геллерта он назвать не мог) за те жестокие и откровенные слова, которые он позволил себе? Даже не слова — мысли?! — Сюда, мистер Дамблдор, наверх, прошу вас. — Разве он не в допросной? — Госпожа президент… Ммм, мы сочли, что продолжать допросы более нецелесообразно. «Почему, интересно?» — мелькнуло у него. Они поднялись сквозь череду темных галерей и клеток, сквозь которые кричал и протягивал к нему руки многоголосый человеческий хор, остановились наконец в совсем уж непроглядной тьме напротив глухой металлической дверцы на семи засовах. Толстое листовое железо отворилось с протяжным скрипом, давая осветить Люмосом кусок пространства два на два метра: Геллерт лежал на полу, распростертый, безвольно раскинув руки и ноги, точно его швырнули сюда дня два назад и не поднимали больше. Тошнотворный острый и горький запах, смесь гниющей крови, пота и мочи, заставил отступить на шаг. Альбус отшатнулся — и замер в дверях. Да, перед ним был Геллерт, никто другой — но он никак не мог узнать его, хоть и ощупывал цепким внимательным взглядом. Точно что-то покинуло его без следа, но что? Какая-то внутренняя сила, стержень… или рассудок? Он казался брошенной на пол куклой. Неестественная поза так напугала Альбуса, что он бросился вперед, думая, что тот мертв, но почувствовал пульс — жизнь еще теплилась, больше того, Геллерт открыл глаза и поднял их на бывшего друга, — вот только смотрел не на него, а будто сквозь. Но разве таким Альбус оставлял его? Разозленным, насмешливым, пусть и глубоко страдающим — да! Спросившим чуть ли не с детской доверчивостью «ты пришел спасти меня, Альбус?» А он не спас. Не спас даже от самого себя, что говорить о местных мракоборцах! Он с замиранием в груди смотрел на бледное лицо, худое, точно резцом умелого скульптора исправленное вынесенным страданием, привлекательное даже сейчас, со шрамами и прокушенными губами, на распухшие руки в синих кровоподтеках, на сломанные пальцы, когда-то тонкие, на кровавые полосы, на рассеченную кожу, под которой набухало что-то желтовато-белое между расходящимися краями с черной полоской запекшейся крови, и поверить не мог, что зашел так далеко, что все это — дело рук его, ничье больше, что справедливость может быть так страшна. К горлу подкатило что-то, набухая и мешая глотать. Он поперхнулся и торопливо встал с коленей, отворачиваясь. Счастье, что слезы и кашель можно было списать на нестерпимую вонь. Можно было накричать на местных стражников, обозвать их палачами и мясниками, но прежде всего стоило бы дать пощечину самому себе, и поэтому Альбус Дамблдор промолчал и с трудом проговорил только: — Хорошо. «Хорошо? Что, черт возьми, хорошо, Альбус? Что ты бросил свое лицемерие и понял, как далеко заводит желание стать непогрешимым?» — он покачал головой, сдерживая стон отчаяния. — Влейте в него немного настойки опиума и помогите мне отнести его вниз. Левикорпус! Альбус поднял его и нес по воздуху так осторожно, как мог, стараясь не задевать даже кончиком его пальца ни стен, ни перил, и с трудом находил в себе силы уговаривать себя, что все не так уж плохо, что они окажутся в Англии, где все пойдет на лад, и он все исправит, и никакого обещанного американской стороне Азкабана Геллерта, само собой, не ждет, ждет один только коттедж в далекой горной долине, вдалеке от чужих глаз и ушей. Уговаривал себя, что никогда не дотронется до него, кроме как с желанием исцелить… С этими мыслями они ступили на английскую землю и Геллерт, которому, увы, было, похоже, безразлично, был бережно уложен на диван, а сам он отправился накладывать чары невидимости на их виллу. А потом Альбус Дамблдор совершил еще одну страшную ошибку. Услышав хлопок аппарации, он решил, что Геллерт нашёл силы для того, чтобы перенестись в какое-нибудь из своих убежищ. Быстро логически просчитав все возможные варианты: не в Германии, там волхвы его найдут, не в США, там его по крови разыщут, — значит в Швейцарских Альпах, Канаде или Бразилии (в другие места у него не хватило бы сил для трансгрессии), он решил всё проверить, на что ушло около восьми часов. И уже сильно позднее, под вечер, догадался воспользоваться кровным поиском. Геллерт в это время лежал, широко раскинув руки, и голубыми глазами смотрел на серое небо, поливавшее его нещадным дождём. Прибрежные травы, высохшие и подмёрзшие, впивались в раны на спине. Лежать было невыносимо больно, но он не стонал. У него даже не нашлось мужества, чтобы хоть чуть повернуть голову и посмотреть на свои руки. Локти были выбиты, запястья сломаны и теперь находились под неправильным углом, каждый палец был выдернут из суставной сумки, переломлен в двух местах, почернел и жутко распух. Мизинцы и безымянные пальцы были раздроблены. Кости стоп, казалось, превратились в труху — это уже не было делом рук Альбуса. Даже когда он ненадолго оставил его в покое, МАКУСА мстила ему за молчание и мстила жестоко. Сердце выдержало только благодаря зельям. Хуже всего было ощущение во рту и желудке. Всё болело. Язык резали без обезболивания, и специально сделали так, чтобы он не то что говорить, а глотать нормально не мог. Едва жуя ту бурду, которую давали в камере, глотая её плохо прожёванной, с большим трудом, он нажил себе проблемы с желудком, который, похоже, переваривал сам себя и сейчас сжимался в спазмах. Из рта шёл парок. Несостоявшийся хозяин даров смерти замерзал. Он сдался: незачем было бороться. Всеобщее благо оказалось блажью. Ему даже Гитлера в вину поставили, — вот уж чушь! — ничтожество, охочее до власти, злое и мстительное. Геллерт быстро втёрся к нему в доверие, но к войне он был не причастен: магглы сами всё устроили. Нужно было бороться за то, что он считал правым, а он не смог. Дело было даже не в ранах, а в Альбусе. Когда-то казалось, что всё не зайдёт так далеко. Дамблдор всегда умел остановиться и остановить его. Так было до того дня, когда погибла Ариана. В том поединке в глазах бывшего друга он прочитал свой смертный приговор, а в пыточной, в его глазах было даже не равнодушие и ненависть, — их бы он понял, ведь он убил его сестру, хоть и не хотел этого. В глазах давнего друга стояла та самая уверенность, что всё, что с ним делают — правильно, и это было ужасно. Альбус нашёл Геллерта недалеко от коттеджа. То, что он принял за побег, было всего лишь стихийным выбросом магии, которого не хватило и на десяток метров, последним её прощальным поклоном. Сейчас он смотрел на него и ужасался. Ньют был прав — попытки добиться признания не пошли во благо, и это была даже не месть — просто выход ярости, бессильной, потому что она уже никого не вернёт. Он поднял палочку и кинул простое диагностирующее заклятие. Отклика почти не было. Сквиб. Он нагнулся и посмотрел в бледное лицо. По щекам Гриндевальда катились слёзы боли, но несмотря на отчаянную надежду, не было во взгляде страха, ужаса и ненависти. Ничего не было. Не желая унижать Геллерта (тут его как-то уж поздно уколола совесть), он левикорпусом приподнял его над землёй, подхватил, как невесту, усиливая себя магией, и под чарами невидимости понёс его в дом. Нужен был целитель. Только дома, избавляя Геллерта от остатков штанов, единственное, что на нём было из одежды, Альбус понял, что они все в моче. Неужели от боли? «Не только, — ехидно заговорила совесть, — думаешь, его выводили по нужде? Или с такими руками он мог хотя бы их снять? К этому руку приложил только ты. И как? Справедливость сладка?» — Не сладка, — вслух ответил совести Альбус, разглядывая покорную своей участи фигуру. — Геллерт, — он осторожно коснулся его руки чуть выше повреждённого локтя. Гриндевальд даже не вздрогнул. — Ты меня слышишь? Реакции не последовало. Можно было решить, что его дементор поцеловал, но когда Альбус начал стаскивать с него штаны, он задрожал, заметался и заскулил. Тело остро реагировало на боль. Её и только её он ожидал от бывшего друга. Тот сокрушённо вздохнул: — Понимаю, что лучше и не трогать, но ведь лечить как-то надо. Скоро здесь будет колдомедик. Он поможет, а пока… Дамблдор увидел мокнущие гниющие язвы на внутренней стороне бёдер и с ужасом понял, что несмотря на всю лютую боль бывшего друга, ему придётся всё это отмывать. Чернота окутала сознание Геллерта Гриндевальда; он ничего не слышал из того, что пытался донести до него бывший друг. Он настолько замкнулся в боли, что полагал себя до сих пор запертым в темнице; он не помнил, как покидал ее. Апатия и равнодушие пустили свои цепкие корни в душу. Запал пропал, он вдруг понял, что жизнь его прожита до конца, и дело было вовсе не в том, что он почти не ощущал магии, а в том, что он разрушил своего бывшего друга до основания. Тот теперь мог пойти на всё. Хотя какая ему была теперь разница? Осталось лечь и умереть в этой черноте. В смерти под небом ему было отказано, и это тоже была его вина. Прежний Альбус такого бы не позволил. Впрочем всё равно, теперь уже всё равно, нужно просто уйти, сбежать. Возможно, Смерть будет более мягкой, он всё же собрал Дары. Чтобы ни творилось в голове, тело жило своей жизнью. Лицо было всё таким же бледным, потерянным, а тело остро реагировало на боль. Откуда-то издалека он слышал голос Альбуса, усталый, но явно пытающийся его успокоить: — Геллерт, — рука друга удерживала его колено, — я вижу, что тебе очень больно, но нужно отмыть траву и песок. Не надо создавать дополнительных проблем целителю. Он чувствовал, как под руками дрожит от боли тело друга, даже пытался влить ему в рот немного виски, чтобы хоть как-то расслабить его, но это не помогло. Геллерт закашлялся: просто не смог проглотить. Отсутствие языка сказывалось, он скривился от боли и одновременно острого желания выпить то, что предлагал его мучитель. Альбусу теперь казались бесконечно далёкими те минуты, когда кто-то предложил отрезать язык Гриндевальду, а он поддержал эту идею, считая её справедливой. Ярость — плохой советчик. Возможно, если бы он сам не пытал его, то было бы сейчас легче, но вышло как вышло. Сам кошмар ещё не начинался, начался он позже. С применением целительского камня, с укола гексенала, со скрежета вправляемых костей и рваных вздохов и выкриков боли, с дрожи, когда сползшую со спины кожу иссекали, когда доставали обрывки ткани из ран, с пропитанных лекарством повязок и рекомендаций врача. Если бы Геллерт заговорил, то было бы лучше, но он молчал, хоть целитель сказал, что восстановленный язык функционален. — Геллерт, ты больше не под арестом, но Британию лучше не покидай. — Дамблдор хотел успокоить Геллерта и вызвать хоть какой-то отклик сознания, но не получилось ни того, ни другого. Блондин просто смотрел в стену прямо перед собой, а при попытке дотронуться до него трясся, будто его снова прижигают калёным железом. Следы на пятках говорили о многом. — Откуда у вас этот камень? — Альбус был заинтересован. Не часто легендарные камни скандинавских легенд оказывались в руках докторов. Ещё реже можно было увидеть их применение. Когда Геллерту положили камешек в воспалённый рот, он затрясся от дикой боли. Его лицо окутало сияние, которое через несколько минут прекратилось. Целитель силой (пациент не слушал, что ему говорят) разжал челюсти больного. Язык был на месте. Кончик ложки уперся в его середину и блондин задрожал. — Интересно. Всё работает, но вот с остальным хуже. Вы же знаете, что магия исцеления связывается с внутренней магией человека. А у него её почти не осталось. Скорее всего, она более не вернётся. — Понятно, — приговор казался суров и неоспорим, — а что же делать с остальными ранами? — Я помогу обработать, оставлю лекарства, правда, магловские, но хорошо, что хоть такие есть. А вы пока его держите. Геллерт попытался вывернуться. Раньше Альбус пытал его только один раз и в тот день он понял, что человек, потерявший близких, веру в людей, может быть более жесток чем самый отъявленный садист. — Держите его крепко, — целитель достал стеклянный шприц. — Руку ему фиксируйте. Альбус подчинился, но теперь не чувствовал своей правоты. Только душевную боль, и каждый хриплый стон-вскрик, каждая попытка вырваться, была как нож в сердце. В голове блондина проносились те минуты, когда мракоборец ломал ему кости, а Альбус держал его, чтобы тот не мог сопротивляться. Но вот рука удерживающая его ослабла, а по венам потёк холодок. Боль стала значительно меньше, но захотелось спать. — Что это? — Гексенал. Он поспит немного. Я потом вам оставлю морфин, но лучше не используйте его. Привыкнет. Дамблдор кивнул. Крепко перехватив тонкую руку, которую нельзя было разогнуть из-за выбитого сустава, он ждал, когда целитель введёт наркоз, когда Геллерт успокоится, и только потом, повинуясь приказу перевернул его с бока на живот. Как выяснилось, это была ещё не беда. Через несколько дней у Геллерта поднялся жар, ему казалось, что он заживо сгорает в огне. Все раны болели. Альбус, видя как мучается человек, сделал ему несколько уколов морфия. На какое-то время это помогло и Геллерт успокоился, если можно назвать успокоением его реакцию. Он лежал на боку и руками, перевязанными и зафиксированными на облегчённых шинах, закрывал лицо, будто бы видеть этот мир не мог. Присоединился тяжёлый, мучительный кашель, из-за которого было почти невозможно дышать лёжа. Воздух в лёгкие проникал с натужными хрипом. Лежать на боку стало невозможно и Альбус, проклиная себя на чём стоит свет, подтаскивал мечущегося и пытающегося уйти от несущих боль прикосновений бывшего друга на подушки, заботливо подоткнутые ему под спину, облегчая дыхание. Отдельной проблемой стало накормить больного. Тот ничего не просил, от еды и воды пытался отвернуться, и тогда Альбус путём долгих упрашиваний уговаривал его чуть-чуть поесть.