Отрезая крылья

Сильнее всего пугала Альбуса невозможность достучаться до чужого сознания. Раньше Геллерт живо реагировал на все его реплики: смехом, возмущением, закатыванием глаз, да хоть простым гневным «Пошёл прочь из моей головы, умник!» — но теперь между ними точно была возведена стена. Не стена — стены! Которыми он защитился от внешнего мира и от самого Альбуса, отнявшего у него слишком многое: не здоровье, не речь, не короткий и бесполезный кусок плоти, а веру и желание жить. Кто бы мог подумать, что мир Геллерта окажется так хрупок? И не докричаться, не дозваться было его за теми высокими стенами, а что он делал и что думал, оставалась тайной. Альбус разрушил бы их до основания — он мог, но слишком сильно боялся вызвать у Геллерта новое потрясение. Он не был даже уверен, что тот в принципе отражает реальность, как она есть, хотя неизменным оставался его страх, переходящий в тихий вой и попытки защититься, когда Альбус бывал вынужден обрабатывать раны или менять повязки. В конце концов, за всеми своими попытками дозваться его, натыкаясь на тьму его сознания, Альбус не был даже уверен, что тот просто не закрывается ему назло (хотя раньше защита выглядела иначе, но все же?) — и он нуждался в способе проверить это. — Миссис Ковальски, я пригласил вас в Лондон… — Чтобы я поговорила с Геллертом, — нараспев продолжила Куинни. — Он вас не видит и не слышит. Она шла за Альбусом на второй этаж коттеджа, в спальню, в которой разместили Геллерта, которого теперь с трудом можно было узнать. На кровати лежала не слишком высокая и до страшного худая фигура, на повязках проступала кровь, на кистях рук и стопах были шины, удерживающие переломы от смещения. — Геллерт, — Дамблдор попытался отвести сломанную руку от лица, которой тот закрыл от него лицо, морщась от луча света, что проник в спальню с их появлением. — Позволь тебе помочь. Просто позволь помочь. Куинни остановилась, всматриваясь в лицо Геллерта, чуть опустив голову, и улыбка на ее лице медленно сменялась тревожным и грустным выражением по мере того, как она видела пустоту и мрак вместо мыслей и смутные образы прошлого вместо настоящего. — Не стоит, — Куинни была опечалена, — я не могу помочь. Он остался в камере МАКУСА. Вокруг него лишь чернота. Он прячется в ней, чтобы избежать пыток. Не знаю, вправе ли я пояснить ещё кое-что… — Что? — Он вас боится. Если бы не это… — Есть способы помочь? — Сложно сказать. Могу отправить вас в его память и спроецировать туда часть реальности. С тихим скрипом приоткрылась дверь и в камеру проник узкий и яркий луч света, похожий на острие ножа, ясно говорящий Геллерту, что сейчас его будут пытать, и точно, на пороге возник силуэт Альбуса. Геллерт больше не пытался вести разговор, но уронил все ментальные щиты и даже не пошевелился. — Я вещи тебе принёс, — слова гулким эхом раздавались по подвальному помещению, — давай, помогу переодеться… Вещи? Его хотят переодеть и увести? Но куда? И зачем? Он вздрогнул, как обычно, стараясь не поддаваться панике. Но он не услышал никакого отклика, хоть и попытался связаться ментально: толку не было — он и так находился в его голове. Я помогу тебе, только дай мне шанс! Он умолял, но Геллерт больше не пытался с ним говорить. Альбус чувствовал, как тот давит в себе страх, панику и боль, но не просит больше помощи. Подошел к нему, касаясь его, и прижал к себе, преодолевая слабое невысказанное сопротивление. Он добился своего: Геллерт был рядом с ним, больше того, он был теперь его, только его, целиком и полностью, никуда не отпущу! Только вот разговаривать было уже не с кем: кидаешь слова — и будто в пустоту. Они сели рядом на полу камеры, где Геллерт сам заключил себя, и сидели так долго, пока Куинни сама не прервала сеанс, боясь, что Альбус зашел слишком далеко. Правда, Геллерту было безразлично: время он не считал, и для него все сливалось в бесконечную круговерть страха и забвения. А когда Альбус уходил из его «камеры», то не закрыл дверь. Яркий свет лился в камеру, а Геллерт понял, что помимо чистой, сухой одежды, у него оказались обработаны все раны. Он нахмурился. Это было важно! Но через несколько минут ласковая чернота успокоила его, развеяла сомнения и он, утомлённый, с колотящимся сердцем отключился, но совсем ненадолго. Милосердная тьма расступилась и неясные тени, силуэты, призраки прошлого вытолкнули его в жестокую реальность. Свет больно ударил по глазам, вся боль его растерзанного тела, казалось, навалилась на него. Он даже и не понял, что его раны перевязали и обработали. Неимоверно хотелось пить, язык прилип к нёбу, хотя Геллерт до сих пор ещё и не понял, что он снова на месте. Он едва не упал с кровати, когда увидел над собой фигуру бывшего друга и отшатнулся, сдерживая стон. — Кажется, нам удалось вытащить его оттуда, — не без удовлетворения в голосе заметил Альбус, но Куинни, которой стоило бы удивиться своему успеху, похоже, испугалась произведенного на него эффекта, и ей, говоря откровенно, казалось, что оставить этого несчастного в его блаженной тьме было куда гуманней. Сложности для Альбуса Дамблдора только начинались. Начать можно было бы хотя бы с того, что измученному телу Геллерта не было ни секунды покоя. Сейчас Альбус сидел на кровати больного, уложив его на бок. Голова Гриндевальда лежала на его коленях. Тот ненадолго успокоился, даже жар стал меньше. Геллерт, услышь меня. Ответь, — и сквозь пустоту прорвалась мысль, ни к кому не обращённая, но принявшая форму желания. Больно! — и проплыло в памяти лицо Ньюта, почему-то заляпанное кровью в нескольких местах. Тот вскинул руку с пистолетом — и ствол окутало облачко. Страха перед смертью не было, только желание остановить боль. Вот, значит, о чем мечтал он все это время? Увы, но лечение стало для Геллерта самой изуверской формой пытки. С тех пор как его насильно вытолкнули в реальность, он только и ждал новой боли. Разум был чист, а тело жило инстинктами. Каждый раз, когда Альбус менял повязку, целитель чистил нагноения, колол лекарства, тело дрожало. В такие моменты он лежал на животе, вцепившись зубами в угол подушки и глухо подвывая. Альбус привычно держал его, чтобы тот не повредил себе ещё больше. В этот раз всё пошло не так. Едва ворочая вновь приобретённым языком, вскрикивая, он прохрипел: — Больно! Больно! Больно! Ничего не подпишу! Хватит надо мной куражиться! И Альбус мысленно ответил: — Не нужно ничего подписывать. Ты уже в Британии, больше пыток не будет Тот утих, коротко простонав, и замолчал, широко распахнув глаза, будто не поверил сказанному. Он метался по постели, постоянно пытаясь найти положение, в котором не будет так больно, но такого просто не было. Ещё и спазмы в животе, тягучие, сводящие с ума, и вызывавший одним своим видом приступы неконтролируемого страха Альбус, которому после первого появления далеко не сразу удавалось успокаивать его. Обыкновенно Альбус добивался этого, только усаживаясь рядом и осторожными прикосновениями удерживая его, втирая целебную мазь и прекращая боль. Тот, постепенно понимая, что чужие ладони делают ему легче, привык и не вздрагивал, хотя и избегал смотреть Альбусу в лицо. Тот нескоро добился того, чтобы Геллерту становилось спокойно, когда бывший враг рядом, но он действовал всё смелее. В конце концов, раз уж он решился когда-то его пытать, то уж лечить мог без сомнений, если бы не одна-единственная проблема: угасшая в Геллерте почти полностью магическая сила. Из-за неё почти все магические лечебные заклятья, зелья, мази не действовали, чего нельзя было сказать о самых простых, общеупотребительных и для людей, и для магов. О том, чтобы модифицировать костерост, речи не шло. То, что подходило для магов, для Геллерта теперь было ядом. А вот с заживляющими бальзамами было интереснее, особенно, если попробовать добавить кровь самого пациента. Такая мазь могла бы заживить раны на спине недели за две, позволив хотя бы перевернуть страдальца с живота, вот только боль при её применении была и без того сильная, а уж в отсутствие магии — тем более, и он сомневался, сможет ли Геллерт вытерпеть ее. Раньше он не сомневался в выносливости его стройного хорошо сложенного тела, но сейчас Геллерт казался ему слишком ослабевшим и истончившимся, лишенным всякого запаса прочности, и без того сжигаемым дотла температурой и язвами. Сомнения снова взыграли, но когда он, с трудом принуждая себя не отводить взгляд, снова смотрел на растерзанную спину, становилось понятно, что предпринять что-то необходимо, и любые способы лечения станут лучше бездействия. Даже если ради того, чтобы Геллерт перенёс их, ему придётся сидеть рядом и круглосуточно удерживать его руками в требуемом положении. Альбус подошёл, потрепав Геллерта по плечу: тот не отозвался, хотя и не спал. Попробовал аккуратно подсунув руки под него, сменить ему позу: — Геллерт, я переверну тебя на живот, — молчание было ответом, но к этой процедуре он привык, и дался в руки, не вырываясь, с полнейшим безразличием. Конечно, можно было уже начать, но Альбус все-таки предупредил: — Хочу попробовать новую мазь. Она может жечь, но ты потерпи, прошу тебя. И он уложил его на живот, медленно приподнял сорочку, всю в желтых пятнах от других мазей и гноя, не без очередного приступа боли всмотрелся в посеченные опухшие шрамы с рассеченной кожей: некоторые заживали, покрываясь твёрдой тёмной коркой, достаточно узкие и зарубцевавшиеся для того, чтобы их можно было не трогать, но у других, посередине, где удар плёткой несколько раз приходился по одному и тому же месту, кожа разошлась, и из-за забившихся частичек грязи и сора возникал гной. Альбус вздохнул, поддел пальцами немного горячей маслянистой мази и принялся втирать ее в эти места. Геллерт, к его чести, первые пару минут лежал спокойно, но вскоре начал вырываться с удивительной для своего ослабевшего тела силой, застонал глухо и неясно, до сих пор плохо двигая языком, но и без того было ясно, что он умоляет его прекратить. — Прости. Это для твоего же блага. Альбус связывающим заклинанием удержал его в одной позе, привязав руки и ноги к столбцам по краям кровати, и продолжил втирать целебную мазь в переломанные и отёкшие от повязок пальцы и запястья. У Геллерта выступили слезы: надо думать, он не хотел демонстрировать их, но мазь была слишком жгучей. Но эта боль вывела его из затуманенного состояния сознания, вернув к реальности, где он после череды стонов, сопряженных с попытками вырваться, в отчаянии выкрикнул: — Нет, нет! Альбус! Зачем ты так? — Похоже, он все ещё полагал лечение частью издевательств, и понимать это Альбусу было больно. — Отпусти, прошу! — Тише, тише. Это для твоего же блага. Это лечение, Геллерт, умоляю тебя, потерпи. — Ладонь Альбуса опустилась ему на плечо, чуть сильнее вжимая в постель, чтобы Геллерт не смог рваться дальше. Но тихий увещевающий голос не успокоил его больного до конца, и он продолжил просить его: — Почему ты просто не вылечишь их костеростом? Альбус помолчал. Выбор был сложен: признаться, что Геллерт, лишившись магии, не сможет воспринять костерост, или промолчать? Он решил не лгать ни себе, ни ему: — Он тебе не поможет, Геллерт. Костерост должен поддерживаться собственной магией, а у тебя ее, прости, почти нет. И Альбус отнял руки, но тут же вернул их на прежнее место, удерживая Геллерта и понимая, что зря боится резкой вспышки или спонтанного выброса магии, которой теперь у того быть не могло. Сквиб, навсегда сквиб. Надо думать, сам Геллерт ещё не успел осознать это: моменты ясного сознания у него были ещё слишком редки. Но Альбус часто обдумывал этот факт и выбирал перспективы. Это было спасением для всех, ведь лишенный магической силы, он стал неопасен. Альбус держал его голову на коленях, с которой давно обстриг неаккуратные бледные лохмы, и медленно, плавно поглаживал, приминая кончиками пальцев мягкий ежик волос. Ах, Геллерт, Геллерт, о, что за гордый разум сокрушен! Правда, Альбус не кривил душой и не печалился этому. Это давало простор его давним безумным мечтам: если бы только магия не вернулась, если бы он так и остался с ним! Но сейчас он, помня его прежнего, не был вообще уверен, что тот захочет остаться даже в живых, не то что принимать помощь бывшего друга. Простит ли он его? И, даже если да, каким же страшным унижением будет для него осознавать, что он всецело зависим от того, кого ненавидел! Ведь сам Альбус за случай с Арианой так его и не простил. Правда, он в глубине души не без удовлетворённого эгоизма надеялся, что, имея преимущество в магии и власти, удержит Геллерта от самого страшного шага. Может быть, он к нему привыкнет? Может быть, он сильно изменится? Этого Альбус пока не знал, хоть и хотел верить. Геллерт снова впал в полузабытье: за полуприкрытыми веками взгляд был затуманен. Но он ничуть не успокоился, а шипел и скулил сквозь зубы, выгибался, стараясь перевернуться обратно и прижаться хоть к чему-то, а Альбус клал ладони на покрасневшую воспаленную кожу; тому становилось легче, хоть и ненадолго. — Я поставлю тебе морфия, — решился Альбус. — Он облегчит боль ненадолго, а ты потом проснешься, и спина уже заживет. Это было вовремя, поскольку лицо Геллерта было влажным от слез, а Альбусу было жутко и самому: раньше он никогда не видел его таким до страшного беспомощным. Таков ли он был в их общей юности, весь — порыв и стремление вперед, не знающий для себя никаких преград? Сейчас он казался бледной тенью прошлого, и очарование бурной юности рассыпалось в светлую пыль, и годы будто припорошили, туманом скрыли любимые когда-то Альбусом черты, оставив только бледный след, копию, оболочку прежнего его, опустошенную, ничего в себе не содержащую, будто стершийся серебристый фантик от конфеты. Ушло то, что он обожал, но вместе с ним исчезло и все ненавидимое: и бесконечное его самодовольство, и жестокость, и беспринципность, и Альбус даже думал невольно, что именно таким, слабым и истерзанным, он готов видеть его сколь угодно долго. "Но ведь он не будет молчать все время, Альбус! — догнал его неугомонный внутренний голос. — Как думаешь, что он скажет тебе, когда речь к нему вернется? Думаешь, это будут слова благодарности?" Этого он не знал и готов был принять любую реакцию. Даже если бы Геллерт устроил истерику, даже бы если он счел его себе врагом еще более худшим, чем были они... Теперь, после того, что он сам сотворил с ним, он был готов принять любое его решение. Но его радовало, что до того момента, когда Геллерт осознанно сможет принимать такие решения, было еще долго. Мазь, похоже, прожигала его насквозь, но затем вдруг вернулся Альбус со шприцем в его руке, и тонкая серебристая игла принесла с собой волну прохлады и успокоения для измученных мышц и сознания. Геллерт забылся ненадолго, а когда очнулся, то спина, хоть и побаливала, но не вызывала желания содрать кожу и орать в голос, и он мог еще долго спокойно лежать, что он и сделал, уставившись в потолок. Как будто бы он должен был вспомнить что-то очень важное, но не мог никак, и мысль ускользала от него. Затем вернулся Альбус. Привычно победив желание сжаться, он уткнулся лицом в подушку, отворачиваясь в сторону. Как будто бы то, что он хотел вспомнить, было связано с ним, что-то неприятное... Но мысль ускользнула. Почувствовались холодные касания к обожженной спине, негромкий вздох, низкий и звучный голос, даже, пожалуй, чересчур громкий и доброжелательный ("Кажется, твоя спина почти зажила. Можешь перевернуться наконец!"), и, кстати говоря, это тоже внушало Геллерту опасения: с чего ему бы быть таким спокойным? Он рвал и метал, чуть не убил его в последний раз, а теперь? Нет, постойте, ведь он в тюрьме сейчас? Почему тогда привязан? "Отпусти меня, черт возьми!" — мысленно прокричал он, но подать эту мысль бывшему другу как-то не удалось: он не чувствовал его мыслей вообще, и в голове, за исключением собственных сиюминутных желаний, оставалась пустота. Он дернулся пару раз, но силки на запястьях никуда не делись, и едва зажившие связки отозвались новой болью. — Ох, прости. Сейчас сниму их, — похоже, Альбус догадался наконец. Сильные руки, обращаясь с ним бережно, как с младенцем, вернули его в положение на спину, и он встретился со светлым взглядом Альбуса, до странного встревоженным, — но даже глядя глаза в глаза, прочитать его мысли отчего-то не смог. — Можешь говорить? О, Геллерт много чего хотел бы сказать ему — не просто сказать, прокричать прямо в лицо! Но язык не слушался, чересчур огромный, толстый и неповоротливый, так что даже без него казалось и лучше. Из горла вырвалось то же самое горловое "А-а-а", приведшее его в совершенное отчаяние, а затем перед носом возникла чайная ложка, и Альбус осторожно, будто боясь, что он его покусает, надавил ему на нижнюю губу, побуждая приоткрыть рот. — Можно, я посмотрю? Геллерт повиновался скорее из опасений, прикрыл глаза, чтобы не видеть Альбуса прямо напротив, но вполне слышал его дыхание; к счастью, тот оторвался от обозревания его внутренностей довольно скоро. — Не можешь говорить? Тебе сложно? Больно? "Признателен, что ты заметил", — подумал он, но мысли эти вновь упали в пустоту. Альбус его не слышал, и это тоже было странно. Он помотал головой, но принял поднесенный ко рту стакан с водой и отпил, поперхнувшись и долго потом откашливаясь. Альбус всматривался в него тоже: похоже, приведенный в чувство, в отсутствие боли и при ясном сознании прежний Геллерт медленно возвращался. — Еще что-нибудь хочешь? Отнести тебя в туалет? — поинтересовался он. Геллерт совершенно по-знакомому скривил брезгливо рот и с сомнением покосился на него. — Я сам, — хрипло ответил он. — Тебе нельзя вставать пока. Боль ушла, но ожоги не зажили и связки не восстановились. Придется подождать. Он, само собой, и не вздумал его слушать. Рванулся вперед, так что Альбус едва его удержал. — Будешь дурить — привяжу снова. — Он навалился на него весом, руками опираясь по обе стороны пока еще слишком худого тела, и сказал, стараясь быть убедительным: — Потерпи. Это ненадолго. Я принесу чистую простыню и... — Я не собираюсь ходить под себя у тебя на глазах, — зло прошипел Геллерт. — Хорошо, хорошо. Я левикорпусом отнесу тебя в ванную и устрою там сиденье поудобнее. — Я сам бы мог перенестись. — Не мог бы, Геллерт. — Но... Тот взмахнул руками, пытаясь сотворить хотя бы самую простейшую беспалочковую магию — но край одеяла скорее колебался бы от сквозняка, чем от его пассов. И он в ужасе глядел на свои руки — словно их тоже отрезали, и на их месте были обрубки, лишенные всякой силы. — Геллерт, Геллерт, не нервничай. Магия могла пропасть на время из-за потрясений. Ты ослаб, и потом, тебе выкручивали запястья: может быть, это из-за этого... Но это была ложь, жалкая и наивная, и Геллерт быстро ее распознал. — Принеси мне палочку! — прорычал он с невесть откуда взявшейся силой. — Она исчезла, ты же сам знаешь. Или осталась там, и МАКУСА ее не отдаст. Позже мы могли бы... — Тогда дай свою! Он требовал своего гневно, как ребенок, и Альбусу не оставалось ничего, кроме как со очередным вздохом протянуть ему собственную — но и той он, как ни старался, не cмог сделать ровно ничего.