Отрезая крылья

Как ни крути, подготовка к новому учебному году и прочие дела отнимали немало времени, и Альбусу приходилось беспрестанно отлучаться — с тревогой в сердце и страхом за Геллерта, ослабленного, но все еще способного навредить себе. Первое время он еще хватался за надежду, иррационально верил в то, что способность колдовать вернется, следовал советам Альбуса хотя бы потому, что был еще слишком слаб, чтобы противиться ему делами, а не только словами. Стоило Альбусу попытаться начать беседу — любую — он кричал, устраивал истерики, обвинял его во всем, но это были признаки слабости, а не силы, — да и такие всплески были редки у него, и он ещё больше спал, чем бодрствовал, а когда приходил в себя, то лежал, свернувшись, пряча руки между коленей, будто они до сих пор болели. Невозможность встать его явно сильно унижала, и Альбусу приходилось ловить момент утром, когда он только отходил от сна, чтобы оттащить его в ванную, или днем, чтобы избежать унизительных для него моментов. Конечно, можно было выдумать много способов для того, чтобы Геллерт не вредил себе, но Альбусу очень не хотелось выполнять свое обещание и привязывать его к постели. Но он пообещал себе, что решится и на это, когда увидит его с осколком стекла в руке или пытающимся вскрыть себе вены — правда, для этого у него вряд ли хватило бы сил. Сил у него было слишком мало даже для того, чтобы подняться. Альбус нашёл его на полу, рядом с дверью в ванную комнату. Всё же гордость Геллерта никуда не делась. Не желая прибегать к ничьей помощи, он попытался встать. Только что сросшиеся кости стоп не выдержали напора, да и мышцы за время заключения ослабли и пока ещё не вернули себе былую силу. Он лежал на боку, прикрыв глаза. По щекам катились слёзы бессильной ярости и унижения. Ползти в уборную на коленях не было сил, встать он не мог, поэтому изо всех сил сдерживал позывы, но помогало слабо. Всё подтекало буквально по капле и на белье расползалось влажное пятно, а Геллерт, причиняя себе боль, всё пытался сжать мышцы. Альбус появился как раз в тот момент, когда у него не осталось сил, и увидел, как стремительно разрастается пятно мочи, как друг вздрагивает от постыдного облегчения, как закрывает глаза, понимая, что его мучитель видел всё. Ему было по виду не столько даже стыдно, сколько просто больно, и он весь был нервы и бессильная ненависть к себе, которую хотелось успокоить, но Альбус не знал, как. Он тихо вздохнул про себя, но не произнёс ни слова — прекрасно понимал, что укоры и сожаление Геллерта лишний раз разозлят, и, нагнувшись, даже без левикорпуса подхватил лёгкое тело его и потащил в ванную, а там снял с него всю одежду, постоял, выжидая, пока не наберется вода, а затем опустил его туда, помогая принять полулежащее положение. Начал говорить, только когда Геллерт сам подал голос: — Тебе стоило просто применить очищающее заклятье и вернуть меня в постель. Необязательно было мыть меня целиком. Мог бы... — Нет, это тебе стоило просто позвать меня, Геллерт! — дал он волю собственному раздражению. — Но нет, ты же самый умный и самый гордый, ты решил встать, и... — он осекся, подавляя новую вспышку гнева, и терпеливо закончил: — Что, если ты растянул связки или вывихнул их, и теперь станешь прикован к постели ещё дольше? Об этом ты не подумал? Тебя, может быть, привязывать к постели, скажи мне? Я точно сделаю это. Почему я не могу спокойно оставить тебя одного? — Тебе это не в новинку, верно? Тебе приятно видеть меня на месте Арианы? Это было неприятное обвинение — и это был, вне сомнений, почти что прежний Геллерт, тот самый, который без лишних сантиментов заявил ему когда-то, что гибель младшей сестры развязала ему руки. Резкий взмах рукой, обжигающий хлесткий удар — и струйка крови, тонкая, в пару капель крови, в самом углу рта Геллерта. Пощечина отрезвила обоих и удержала от дальнейшего скандала. Альбус отшатнулся, прислоняясь к холодной кафельной стене, стараясь вернуть себе самообладание, хотел сказать "Извини", но стыдно не было, и делать этого не хотелось; он закрыл рот, удерживая себя от дальнейших упрёков и нагнулся над ним, осматривая длинные узкие ступни и лодыжки: удачно, что ничего, кроме следов старых повреждений, видно не было. — Тебе больно? Геллерт промолчал. Ему хотелось ответить "Все время больно", — но гордость помешала пожаловаться. Альбус, убедившись, что новых вывихов нет, принялся мыть его. Плескалась тёплая вода, расплывалась пятнами белая пена, запахло какой-то травой — приятно, но не приторно, — но Геллерта мало что могло успокоить. Он попробовал отнять у Альбуса губку, неловко провёл по собственному телу пару раз, что удавалось ему плохо из-за боли в запястьях, и Альбус перехватил его руку, растирая бледную кожу и взбивая пену, которая струями стекала с него. Геллерт смотрел в сторону, скривившись, с совершенно непонятным выражением на лице, и можно было бы быть уверенным, что он глубоко обижен, но когда он открыл рот, то оказалось иначе: — Брось это. Оставь меня. Сдай куда-нибудь... В приют святого Брутуса или в Азкабан. — Ты с ума сошел? Он снова перехватил его запястье, стараясь не повредить больные сухожилия, и заставил его развернуть лицо к себе. — Повернись ко мне. Ты никуда не поедешь. — Отдай в маггловский приют, раз уж я сейчас сквиб. — Там тебе тем более делать нечего. Ясно? Геллерт дернул плечом, сбрасывая его руку. — Ты меня ненавидишь. Я сам себя ненавижу. Это все омерзительно. — За то, что ты обмочился? Или ты думаешь, что мне — противно мыть тебя? С чего ты взял? — Альбус снова перехватил его руку, которой тот пробовал отпихнуть его, и принялся намывать его промежность с удвоенным рвением, но аккуратно. Гладил руками кожу, смывая остатки пыли и грязи, замечая, как Геллерт вздрагивает, но постепенно расслабляется в тепле, позволяя касаться себя. — Нет, Геллерт, вовсе нет. На лице его была даже какая-то усмешка, совершенно Геллерту непонятная. Как будто бы даже радостная, словно Альбус был рад тому, что он с ним, хоть это и было совершенно невероятно. Тогда, давно, он так решительно порвал все связи, что был вполне уверен, что и Альбус последовал тем же путем, но, выходит, нет, и остатки былой очарованности или просто память скрашивали ему все сомнительное удовольствие от необходимости возиться с собой, больным, лишенным магии, почти что обездвиженным. — Значит, что-то ещё осталось? — с ответной кривой от боли и стыда улыбкой поинтересовался он, но Альбус не ответил, а накрыл его рот своим, заставляя его замолчать в неожиданном и тем сильнее поразившем Геллерта поцелуе, мягко, но требовательно заставлявшем раздвинуть губы, слизывая капельку крови в углу рта... Он потянулся к нему, прикрыв глаза. "Осталось, Геллерт. Знал бы ты, сколько еще осталось — невысказанного, непрочувствованного", — но он промолчал, хотя правдой было то, что каждое прикосновение к его телу, не противящемуся, а открытому в своей слабости, так волновало его, что он едва справлялся с нахлынувшими чувствами. Если бы только можно было вернуться туда, где они оба были молоды и прекрасны! Туда, где один не был истерзан, ослаблен и почти убит действиями второго, где между ними стояло так много недоговоренностей и противоречий... Но в это Альбус вовсе не хотел углубляться и предпочел вместо того углубить поцелуй, тем более, что и Геллерт не сопротивлялся ему, а приоткрыл рот, послушно, не отстраняясь, не отпихивая его, и даже сам полуприкрыл глаза, хоть не от удовольствия. — По крайней мере, у нас осталось моё безграничное к тебе терпение, — констатировал он с улыбкой, оторвавшись наконец от ставших мягкими и податливыми изогнутых его губ. — Геллерт, не падай духом. Всё станет хорошо. Мы справимся со всеми сложностями. Геллерт отвечал редко, точно все еще избегал пользоваться новым языком, и говорил косноязычно, но сейчас его точно прорвало: — "Всё станет хорошо"? Что "все", Альбус? С какими сложностями? С тем, что мне заказан путь даже за порог твоего дома, с тем, что в Европе меня запросто убьют безо всяких сложностей даже бывшие последователи? С тем, что я не могу ответить ни им, ни тебе, как хотел бы? С тем, что ты обернул мои же идеи против меня? — Ты уже, кажется, видел, во что вылилось твое желание править миром? Верно: полным крахом. Считаешь, это случайность? А может быть, нет? Ну же, Геллерт, ты же всегда был сообразительней и смелей меня: пойди до конца, представь, где бы окончил ты дни, если бы даже и смог провернуть все по-своему? Думаешь, не в тюрьме? Не в той ли тюрьме, которую возвели бы для тебя твои собственные приближенные? Знаешь, кто наиболее свободен, Геллерт? Тот, кому ничего не дорого из твоих главных ценностей: власти, честолюбия, потребности в обожании, жажды править. Тот завладевает сердцами, кто за этой властью не гонится. Я не буду читать тебе морали, которой ты всегда был лишен, — он кончил этот жесткий монолог и подошел, вытаскивая его из ванны и унося обратно, а потом уже спокойнее и увереннее добавил: — Но знай одно: в Англии ты свободен, Геллерт. И куда бы ты ни пошёл здесь, я хотел бы быть с тобой. Тот притих, будто не веря в эти нахлынувшие чувства. Что вызвала в нем долгая проповедь Альбуса, осталось неизвестным, но он справился с приступом гнева и с кривой улыбкой проговорил: — Мне некуда здесь идти, Альбус. Тем более, когда я сквиб. И ты знаешь это. — Оставайся. Я буду счастлив. Альбус обнял его. Он был рад и такому признанию: все было лучше прежней непримиримой вражды. И лучше будет, если Геллерт будет считать, что должен ему за избавление от тюрьмы, исцеление и кров. Но обретенное вновь равновесие было хрупким. Чем чаще ему приходилось оставлять его одного, тем сильнее Геллерт нервничал, а чем быстрее возвращались к нему ясное сознание и подвижность (по крайней мере, способность подняться с постели без чужой помощи), тем больше Альбус боялся за него: что было ему делать? Привязывать? Держать под Империусом? Да, ради того, чтобы удержать его от опасных действий, он мог пойти на многое, тем более, что министерство магии отнюдь не забыло о тёмном маге, и Трэверс всячески просил его держать Гриндевальда под наблюдением. Несмотря на заверения Альбуса в том, что тот теперь сквиб и совершенно неопасен, министр магии кивнул удовлетворенно и заметил, что непременно пришлёт комиссию, чтобы проверить это и убедиться. Альбус прикусил язык, который в этот раз не довёл его до добра: надо же было так попасться! Нет, в самом по себе визите министерской комиссии не было ничего страшного, в Хогвартсе он привык к ним, но кто знает, как Геллерт перенесёт необходимость унизительного досмотра и проверки своих способностей? Каким унижением станет для него заключение о собственном бессилии! Альбус подходил к комнате Геллерта уже несколько раз за вечер, заглядывая в щель, и видел, как тот смотрит в тёмное окно с искривившимся от ненависти лицом, то мрачным, то растерянными, сжимает и разжимает ладонь, царапая и впиваясь в неё ногтями, сжимая и разжимая ее и пытаясь вызвать простейший люмос, чары огня или хотя бы стихийный выброс магии, но не может. Подойди к нему — и нарвёшься на вспышку гнева, уйди спокойно спать — и кто знает, что увидишь утром? Альбус настроил зеркальные чары так, чтобы видеть происходящее у него, и со вздохом устроился в углу гостиной, заполняя школьные формуляры и изредка кидая взгляд на Геллерта. Ночь прошла бессонной, и наутро Альбус зашёл к нему, устало лежавшему навзничь на постели, уставившемуся в потолок, будто не заметившему его. Глаза с тёмными провалами вокруг них смотрели вверх, на тёмные от времени деревянные балки, — и он даже не обернулся к нему. Тяжелый момент. Что прокручивал он в своей голове, какие мысли его тревожили? Вернее всего было, что он, лишившись магии, вовсе не видел никаких перспектив. Кто он теперь в рамках прежних своих идей? Бессмысленное существование лучше прекратить вовремя — вот о чем он думал. И Альбусу не требовалась легилименция, чтобы прочесть это осознание на его лице. Он сел рядом, колеблясь и выбирая варианты: ему непременно сегодня нужно было отправиться в Хогвартс — но как оставить Геллерта одного в таком состоянии? Ему не хотелось даже рассказывать о необходимости отлучиться — кто знает, на что тот мог решиться в его отсутствие? Выход был один, хотя и не слишком приятный. — Геллерт... Ты не спал ночью? Молчание. — Прости, но я это видел. Геллерт, Геллерт, ты зря мучаешь себя. Тебе нужно больше спать, чтобы вернуть себе силы. Тот скривил рот, совершенно по-детски, беспомощно, будто собирался зарыдать, отбросив всю гордость, и Альбус быстро обнял его, прижав к себе. — Я знаю, тебе мешают тяжелые мысли, — прошептал он негромко и доверительно сообщил: — Я просто сделаю тебе укол морфия, и ты выспишься спокойно. Хорошо? Не выпуская его руки из своей, Альбус развернулся и призвал к себе шприц с белым раствором. — Вот так, — он отодвинул рукав сорочки, погладил нежную кожу в сгибе локтя, заметил, где проступает сквозь молочную бледность синеватая вена, и воткнул в нее остриё иглы. Геллерт держался напряжённо, хотя руки не вырывал, понимал, что морфий несёт блаженное забвение. Укол подействовал даже скорее, чем требовалось: он мгновенно расслабился, откинувшись на подушку, прикрыв глаза тонкими веками, и уснул умиротворенно и спокойно. Альбус укрыл его получше, подоткнув покрывало, кинул на него прощальный взгляд и вышел. Геллерт очнулся во тьме, пытаясь вспомнить, где он и как долго проспал. Похоже, что очень долго. Сколько, он так и не вспомнил, зато пришло осознание, где он и что здесь делает, несмотря на непроглядную тьму, рассеиваемую лишь парой бледных дневных лучей откуда-то сверху и тесно окруживших его стен. Нет, ни плохого, ни страшного в этом не было. Здесь были защищенность и тишина, устроенные для него Альбусом, желающим оградить его от внешнего мира, где его вряд ли захотели бы видеть. "Будет лучше, чтобы о тебе забыли", — и Альбус сделал так, чтобы о нем забыли, спрятал его от чужих глаз здесь, глубоко под землёй, далеко даже от тех, кто мог бы посещать его коттедж в Годриковой лощине. Геллерт попробовал подняться. Потолок нависал низко, прямо под притолокой виднелось узенькое, в фут высотой, окно, — но и до того было не добраться: он дёрнул головой и вспомнил, что прикован. Шею сдавило ошейником. Стоило успокоиться, и ошейник ослаб. Геллерт откинулся затылком к стене, сжался, обхватив колени и притянул их к себе, чтобы согреться. Что же такое случилось, что он оказался здесь? Когда он сдался? Сдался в руки Альбуса, со страхом каждый день ожидая его милости или немилости... Заскрипела узкая крутая деревянная лестница, что вела сюда, и послышались резкие и быстрые тяжёлые шаги. Дверь широко распахнулась, запуская свет дня и обрисовывая высокий силуэт. Альбус! В этот миг Геллерт вспомнил все. Вспомнил, как он первый раз привел его в этот низкий тесный подвал, уговаривая спрятаться от Аврората и министерской комиссии, что якобы искала его; вспомнил, как он оставил его здесь навсегда, хотя и обещал вывести наружу очень скоро; вспомнил, как он впервые поднял на него руку, хотя обещал больше никогда не мучить; вспомнил и то, от чего хочется сжаться в комок и скулить от страха. И тогда Геллерт испуганно бросился в сторону, насколько хватило привязи, споткнулся обо что-то, увидел под ногами разлитый стакан с водой и пустую, дочиста вылизанную миску, а потом приник спиной к стене и сжался в самом углу. Сердце сильно стучало, а хуже всего было то, что он снова позволил себе позорнейшую слабость, и сейчас сидел, чувствуя, как стекает по бедрам вниз собственная моча. Альбус, нагнувшись, приблизился к нему и смерил долгим тяжелым взглядом. Покачал неодобрительно головой, потом нагнулся, поднимая легко, точно котёнка. Геллерт хотел было выкрикнуть что-то, наверное, "Прости!" — но не смог, и из горла не вырвалось даже писка. Но Альбус понял его, понял без всяких слов. — Снова, Геллерт? "Прости меня! Я не хотел! Прости, что мне сделать, чтобы..." — Мне кажется, ты и сам должен знать, что от тебя требуется. А если ты забыл — попытайся вспомнить, для чего в твоем рту достаточно много места. Альбус держал его за отросшие волосы, заставляя откинуть голову, словно наслаждаясь его затравленным взглядом. И глядя в его льдистые голубые глаза, Геллерт вдруг и впрямь вспомнил. Тогда он послушно открыл рот, в котором не было не только языка, но и передних резцов, и, трясущимися руками стянув со стоявшего перед ним мужчины штаны, достал его член и обхватил его губами, заглотнув глубоко, а Альбус, опустив ладонь ему на голову, точно благословляя, позволил ласкать себя, сперва равнодушно, а затем все сильнее толкаясь в горло и в обрубок языка, заставляя Геллерта кашлять и давиться. Он скользил кольцом губ и отростком языка вдоль всей длины члена, огромного, напряженного, гладя каждую складку крайней плоти на его головке и каждую выпуклую венку, а Альбус крепко удерживал его, указывая двигаться в нужном ему сильном и скором темпе. Геллерт поперхнулся, когда он излился ему в рот теплым солоноватым семенем, а затем заставил вылизать всё до капли и проглотить, — а затем отбросил на пол и будто бы ушел, но надолго ли? Геллерт поднял глаза наверх, пытаясь вглядеться в темноту, и услышал вдруг голос Альбуса — не вдалеке, а прямо над собой, а затем почувствовал его руки: только теперь они обнимали его, прижимая к себе. Только теперь он понял, что поднимается из глубин сна, и тот спадает с него, точно тяжелый морок, темные чары, оставляя боль в голове и страх, заставлявший стонать и рыдать сквозь сон. — Тише, Геллерт, тише. Это просто дневной кошмар. Руки Альбуса прижимали его к себе — но заботливо, почти мягко. Его ладонь коснулась лица, прохладная, снимая жар с него. Он спросил: — Что тебе снилось, Геллерт? Он покачал головой отрицательно, утыкаясь в его плечо и не заботясь, что по сорочке Альбуса растекаются влажными пятнами его слезы. Чувствуя, как тот ласково гладит его и пытается утешать, Геллерт вздохнул несколько раз прерывисто, прогоняя остатки страха. Признаться во всем? Это было чересчур страшно, и потом, сон был так реален, что он до сих пор полагал границу между ним и явью размытой, почти что незаметной. И потом, кто знает, что, если Альбус и впрямь имел подобные планы? Что, если это недалекое его будущее? И Геллерт замотал головой с удвоенным рвением. — Боюсь подать тебе идею, — вымученно улыбнулся он, но тут же снова стал серьезен. Взглянул на Альбуса: тот вовсе не выглядел строго: скорее, уставшим, удивленным, как удивляются ребенку, разрыдавшемуся из-за чепухи. — Что за идею? А главное — как прикажешь теперь оставить тебя одного ночью? В действительности, в глубине души Альбусу и самому было чуть страшно: в конце концов, замахиваясь на в очередной бессчетный раз нарывавшегося Геллерта, он не мог предугадать, чем обернется его попытка образумить его. Он ведь хотел добра! И сейчас хотел, успокаивая его, почти укачивая в своих объятиях. И потому, когда Геллерт проговорил сквозь сон: "Альбус... Помнишь, перед этим... Ты говорил, что не все потеряно, что что-то еще осталось...", — он вновь взял его ладонь в свою и мягко, невесомо прижал к губам и решил остаться с ним в постели, хоть тот и не просил.