Отрезая крылья

Альбус приподнял одеяло, осторожно опускаясь рядом со спящим: тот не отпрянул, хотя и не прижался. Позволил согреть себе руки и ноги, даже сам приобнял в ответ, но вскоре отвернулся и быстро уснул вновь — в этот раз, очевидно, без жутких снов. Что касается самого господина директора, то тот еще долго лежал без сна, и не потому, что не устал за день: ему хотелось запомнить себя в этом моменте, когда он впервые за три десятка лет наконец воссоединился с тем, кого считал путеводной звездой своей яркой и безумной юности, и не верил сейчас тому, что все долгие и бесплодные его мечты наконец сбылись. Они стали рядом, вместе, как и хотелось ему, и сейчас в этом осунувшемся лице с гордым и в то же время беспомощным выражением проглядывал тот красавец, которого он так обожал когда-то — который теперь, с обрезанными крыльями, не стремящийся больше ни к чему и потерпевший крах всех своих начинаний, никуда не делся бы. Разве не должен был он испытывать счастье? Но Альбус волновался за него. Тем более, что следующее утро, когда Геллерт впервые спустил ноги с постели и смог сам пройти с ним пару шагов, стало началом нового этапа. В давней их юности Альбус всегда считал себя лишним, нелепо навязывающим Геллерту собственные чувства, и теперь ожидал того, что Геллерт быстро утомится его обществом, а потому старался не тревожить его и появляться в поле зрения реже, чтобы тому было легче смириться со своей потерей, но нет: Геллерт принимал его общество и заботу о себе с достоинством, чуть ли не тянулся к нему, и Альбус не мог еще разобраться, очередное ли это притворство, способ приспособиться или настоящая благодарность за спасение и уход. Они полулежали на диване. Голова Геллерта вполне доверительно покоилась у него под мышкой. Оба читали развернутый "Ежедневный Пророк", вместе смеялись над местечковыми новостями, но по негласному договору не касались главного: будущего Геллерта. Альбус искренне верил, что чем дольше он тянет с определением, тем сильнее его личный неуловимый злодей привыкнет к нему, тем сложнее будет ему оторваться — и тем меньше он и сам был склонен задевать в разговоре болезненную для него тему потери магии. Внезапно раздался резкий и неприятный звук, похожий на птичий крик: сработали охранные чары, сигналом предупреждая о появлении незнакомцев у ворот коттеджа. Он подбежал к экрану, увидев целую делегацию незнакомых магов и ведьм, которую возглавлял давно и хорошо известный ему Трэверс. Альбус немного опешил. С комиссией Британии он договорился, но кто же знал, что придёт комиссия от Международной Конфедерации Магов, — хорошо, что охранные чары предупредили его. Недолго думая, он ухватил Геллерта за запястье и утащил в подвал, — даже свет включить было некогда, — захлопнул дверь и кинулся в свой кабинет, на ходу созидая рабочий беспорядок, и когда дверь открылась, предстал перед нежданными гостями с ядовито-розовым пером, заткнутым за ухо, стоящим возле горелки и помешивающим зелье в склянке: — Осторожно, господа, драконья кровь нестабильна, так что может взорваться. Знаете, когда-то мой учитель, Николас Фламель, говорил, что она конфликтует с волосом единорога, но если добавлять постепенно… Сейчас покажу… — Это всё чудесно, но мистер Дамблдор, нам донесли, что вы укрываете у себя темного мага Гриндевальда. Что вы на это можете сказать? — Не только укрываю, — директор Хогвартса начал всыпать порошок из волос единорога в склянку, — он мой любовник и я посадил его на цепь в своём подвале. Можете проверить. — Да мы и сами понимаем, что это глупость, но нам приказали проверить, — виновато улыбнулся один из магов, — но, однако, и шуточки у вас. Когда дверь открылась, Геллерт ломанулся в угол. Он успел замёрзнуть, испугаться и понять, что недавний кошмар был не просто сном, а предчувствием, и поэтому, увидев довольное лицо бывшего друга, он задрожал и почувствовал со стыдом и ужасом, что по его ногам течёт горячее. Он вытянул вперёд одну дрожащую руку, будто бы стараясь отодвинуть Альбуса, а в локтевом сгибе другой руки спрятал лицо. — Нет, нет, не надо! — голос принял визгливые, истерические нотки. — Только не зубы. Не подходи! Не дамся! Воздух стал нагреваться, пахнуло жаром и в горячем мареве пронеслась струя огня и расступилась, напоровшись на выставленную руку Дамблдора, а Геллерт осел на пол безвольно. Он трясся и рыдал, принимая свою позорную участь и всё ощупывал свою голую, как он думал, пока ещё шею, понимая, что скоро на ней туго сомкнётся ошейник; а когда Альбусу удалось наконец подойти, то отдернулся от его руки, напуганный ласковым прикосновением. Его обняли за плечи, помогли встать: — Идём, они ушли. Идём в тепло. Он поднял взгляд на Альбуса. И темный его глаз, и светлый — оба смотрели широко, распахнутые в недоумении, только левый еще и косил от страха под дергающимся веком. Но как же так, Альбус? Не верю! — Да что с тобой? Чего ты боишься? Дамблдор посмотрел на судорожные его жесты, сжавшиеся в тонкую полосу губы, инстинктивно царапающие горло тонкие пальцы — и, кажется, догадался. Обнял его, не давая вздрагивать, согревая: — Ты боялся, что я оставлю тебя в подвале навсегда? Думал, я накажу тебя за обмоченные штаны? Прости. Мне самому чудовищно стыдно, что я до сих пор вызываю у тебя такой страх, — пробормотал он, подхватывая Геллерта и вытаскивая из подвала. — Идём, идём. Я помогу тебе переодеться. Но стоило Альбусу начать раздевать его, снять вымазанную в пыли и извести сорочку и обмоченные штаны, как он задрожал вновь. — Ну, что ты? Что с тобой, Геллерт? Не молчи, прошу тебя. — Он наклонился к нему, касаясь лица, стирая грязь с него и пытаясь понять, что случилось. — Что тебя так испугало? Геллерт качал головой, не размыкая губ, и лицо его с горькой гримасой вдруг увлажнилось слезами. Он встал на колени, мигом оказавшись у его ног, обнимая его колени. — Ты так добр... Вы так добры, господин. Его ладонь легла на ширинку брюк, гладя член. Он даже рот приоткрыл, собираясь начать ласкать его, и было в этой беззащитной готовности на всё нечто совершенно жуткое, напугавшее Альбуса. Он нагнулся и рывком поднял его, прижимая и не давая отвести взгляд. — Не надо, — он готов был ладонью зажать его рот, чтобы не слышать этой унизительной просьбы. — Не зови меня так! Что такое случилось? Ты... Ты что? Ты всерьез боялся, что я оставлю тебя там навсегда? Геллерт кивнул головой утвердительно. Стиснул зубы, будто сдерживая рыдания. — Тот сон... — Думаешь, он был пророческим? Нет, Геллерт. Такого не будет. Я никогда больше не сделаю тебе больно. И я не стану держать тебя на привязи. Хотя очень хотел бы. Геллерт дернулся, ошарашенно смотря на него. Альбус в ровно таком же недоумении смотрел в ответ. Что случилось снова? Выходит, он прочитал эту его мысль? Он прижался к нему сильнее, торопливо и сбивчиво объясняясь и не давая вырваться: — Потому что я боюсь отпускать тебя. Знаешь, почему? Потому что это ты свел меня с ума. Я с ума по тебе схожу, Геллерт Гриндевальд. Я не выдержу, если ты снова бросишь меня и забудешь, и исчезнешь невесть где, собирая вокруг себя толпу безумцев. На бледных, синеватых от холода губах вновь появилась знакомая ему самодовольная улыбка — и Альбус поцелуем, жадным и собственническим, стер ее с его губ. Геллерт устало отдался ему, больше не вырываясь, позволял касаться своих губ и языка, не отталкивал его. Он с извечной своей брезгливостью обтер рот после его поцелуя: это было неприятно, но разве он не сам вырвал у него это свидетельство привязанности? И все-таки Альбус не смог удержаться от последнего наблюдения: — Хочешь узнать ещё кое-что? Это будет шокирующее известие — я даже несколько опасаюсь поколебать твое хрупкое душевное равновесие... Геллерт вдруг улыбнулся — ему подумалось на секунду, что тот и так все знает и давно понял. — Считаешь, что для меня недостаточно потрясений на сегодня? — А для меня? Ты понял, что чуть не обжег меня там, в подвале? — Я уже забыл об этом, — покачал головой Геллерт, но было ясно, что забыть события получасовой давности невозможно, и он солгал. — Спонтанный выброс магии, только и всего. Он ничего не значит. — И ты снова слышишь мои мысли. — Тогда будь с ними аккуратнее, прошу тебя, — пробормотал Геллерт, отстраняясь. Уже набралась ванна, полная теплой воды, и он погрузился в нее, отняв у Альбуса возможность последний раз коснуться себя. — Я вполне могу вымыться сам, — капризно сказал он и, глядя на с трудом сдержавшего вздох бывшего врага, милостиво добавил, — в конце концов, ты можешь присоединиться. — По-прежнему дразнишь меня, — грустно констатировал Альбус. — И не собирался. Если бы я дразнил тебя, — голос его стал вкрадчивым, — я бы нашел, чем тебя приманить. Он был невыносим — но нельзя не признать, что и эти гримасы, и это притворство, и бесконечные перепады настроения шли ему, как никому другому. Геллерт умел очаровать. — Ты уже нашел. Я даже жалею, что не доиграл роль сурового господина. — Вот как? Тебе понравилось властвовать? Нравится, когда тебя боятся? — Нет, нет. Просто... Ты сам должен понять. Альбус подошел к нему, не заботясь о брызгах воды, что быстро покрыли его рубашку. Положил ладонь ему на грудь, касаясь кожи, поднял ее к плечам, уже двумя руками приобнял его и заставил нагнуться к себе. — Мой, только мой. Не могу поверить, — признался он наконец. Геллерт ответил на новый поцелуй со снисходительной улыбкой. — Что же ты? Хотел меня так долго, так что же не искал? — Не хотел... Боялся, что все закончится вовсе не так... нежно. Я не хотел дуэли и смерти. Я не хотел даже спорить с тобой. — Занятно. И послал мракоборца найти меня и притащить к себе. — Он не мракоборец. Он специалист по редким зверям. — Ах, значит, я — твоя особая добыча? Альбус не ответил. Он сильно сомневался насчет взаимности их чувств, но сейчас и это стало уже совершенно безразлично. Хочет ли Геллерт его, или он просто любит заигрывать — неважно. Сейчас он доиграется снова. Последние минуты Альбус, любуясь стройным (даже, наверное, чересчур для его возраста) телом, обнаженным, в серебрящихся каплях воды, и без того не мог сдержаться. И эта насмешливость, и бесстыдство, с которым Геллерт тут же забыл, как еще четверть часа назад сам предлагал себя ему, и сейчас совершенно спокойно мылся перед ним без капли стеснения, хоть и медлительно из-за больных запястий, — даже не провоцируя. Скорее всего, ему совершенно все равно было, что думает сейчас Альбус о нем. Но Альбусу всё равно не было. Он коротко рыкнул, сдерживая очередной припадок безумия, прижал его к себе, оцарапывая бедра. — Не дразни меня. Геллерт хотел отстраниться, отбросить его руки, пошатнулся, скользя по мокрому дну ванны, и понял, что Альбус держит его ещё крепче — хоть и вполне бережно, не собственнически. — Тише, тише. Осторожней. Остатки воды стекли вниз, заставляя платиновые светлые волосы прильнуть к затылку и шее, волосы в паху, чуть темнее остальных, дорожкой уходили вниз, — туда Альбус даже и не смотрел, от одного изгиба в пояснице у него начинался горячий приступ желания. — Вылезай, — хриплым голосом скомандовал он. — Хватит на сегодня. И так чистый. И прикройся, а то я не сдержусь и завалю тебя прямо здесь, — он набросил ему на плечи полотенце, а потом подхватил его на руки, невзирая на укоризненное и недовольное: "Альбус, это уж слишком". — Ничего не слишком. Ты только начал вставать. На сегодня хватит — остаток времени проведешь в постели. — В постели? — Геллерт фыркнул, сопротивляясь, но все-таки не смог вырваться, пока Альбус был сильнее. — Спасибо. Не собираюсь больше из-за твоих зелий орать от страха. — Да? Тогда придется поорать подо мной. Это было угрожающее заявление, но Геллерт и без того мог и видеть, и чувствовать возбуждение давнего друга. Строго говоря, он не питал иллюзий и прекрасно помнил восторженного мальчика, что таскался за ним, смотрел ему в рот, будто страдал от чего-то невысказанного. Он понимал, чего Альбус хочет, но ухитрялся продиктовать собственные условия даже после того, как он, притащив его в спальню, уронил его на смятые простыни и навалился сверху, вжимаясь крупным и сильным телом. Геллерт посмотрел на его искаженное желанием лицо, но быстро отвернулся с так шедшим к нему обиженным и презрительным выражением. — Орать под тобой? Нет. Не надейся, что я раскрою ради тебя свой рот. Постарайся сам, будь добр. — Я постараюсь, ты уж не сомневайся. Он торопливо сбросил с себя сюртук и рубашку, расстегнул брюки, потерся крепким холмиком о впалый мягкий живот Геллерта, вжался в него снова, прошелся поцелуями по скулам и шее, впитывая свежий, но терпкий и чуть соленый запах его тела. Не сдержавшись, углубил последний поцелуй, прикусывая светлую бледную кожу до красноты, — Геллерт терпел, гладил его в ответ без особого чувства на лице. И все-таки, когда он открыл свой рот, сказанное скорее походило на мягкую просьбу: — Только не проси меня и на самом деле делать тебе минет. Видение из подвала мне не понравилось, знаешь ли. — Нет-нет, я сам... И Альбус опустился ниже, вдоль живота, к его паху, а потом обхватил губами его член, пока еще не готовый. Скользя вдоль него языком и плотно обхватывал головку, лаская ее, он не без удовлетворения почувствовал, как достоинство Геллерта начинает заинтересованно подниматься в ответ на его ласки, — и он удвоил их, заглатывая его глубже. Темный маг уже сам коротко постанывал, поддаваясь ему, пока Альбус тщательно и глубоко вбирал его член в себя, заставляя выгибаться себе навстречу и стараясь сделать проникновение собственных пальцев в его анус безболезненным и незаметным за этим удовольствием. Осторожно проскользил двумя пальцами между его ягодиц, находя сжавшиеся вокруг отверстия мелкие складки, надавил, ощущая, как Геллерт вздрагивает и сжимается еще сильнее. — Нет! Не надо, — будто бы даже с прежним затравленным испугом вдруг выдохнул он и вырвался, не давая больше вылизывать себя. — Не бойся меня! Я не сделаю больно, — Альбус попробовал удержать его, но Геллерт вывернулся, но с порывом страха совладал быстро и просто перелег на живот, как-то даже послушно раздвинув бедра пошире. Заметил покровительственно: — Учти, что ты у меня первый, и будь поосторожней. Мало того, что я по твоей милости не могу ходить... — Не сомневайся, — Альбус прижался сзади, снова больно целуя-кусая за шею, заставляя Геллерта вновь недовольно что-то проворчать. Он нашарил палочку в складках распластанной по полу мантии и рубашки, быстро взмахнул ею, призывая заветный флакон со смазкой. Запахло какими-то травами, "Романтик!" — недовольно наморщил нос Геллерт, а Альбус, размазывая маслянистую мазь между пальцев даже и не стал оправдываться, но готовил его и правда бережно и тщательно, будто хотел оправдаться за все те разы, когда ему случалось не сдержаться и ударить его или дать пощечину ("Хоть ты и сам был в этом виноват, скотина!") — а Геллерт подчинялся, даже послушно пытался расслабиться, раскрыться ему навстречу, коротко шипел сквозь зубы, когда Альбус, лаская его, нажимал на простату, но тут же сжимался вокруг его пальцев. — Невозможно узкий. Тебе будет очень больно. Боюсь, ничего не выйдет, — c сожалением констатировал Альбус, оторвавшись от своего занятия. И Геллерт, разгоряченный после чуть ли не получасового вылизывания собственной промежности, неожиданно поддался на эту уловку. — Нет уж! — он обхватил его ногами, не давая оторваться, и потребовал продолжать. Альбус вжался в ложбинку между ягодиц давно стоявшим и до боли отвердевшим членом, толкнулся несколько раз, затем заставил любовника подняться на колени, получше прогнувшись в пояснице, двумя пальцами проник в него, растягивая посильнее, и медленными и неторопливыми толчками вошел в него: тот, верный обещанию, молчал, до крови закусив губу, и дышал тяжело, но не пытался вырваться, даже не вскрикнул; терпел послушно, хотя на глазах выступили слёзы. Альбус гладил его, шептал какие-то безумные нежности, обещал не отпускать никогда, говорил, что хочет видеть рядом с собой вечно, и Геллерт улыбался сквозь боль в ответ на эти обещания. — Я быстро кончу, — пообещал он ему, не желая растягивать его страдания и желая довершить начатое за пару резких движений. Начал двигаться медленно, сперва неглубоко, а потом всё быстрее, когда отчаянное желание достичь разрядки превысило любые соображения и затмило глаза. Может быть, Геллерт кричал или умолял отпустить его в этот момент — он не слышал, вбиваясь резкими толчками, ощущая горячее трение и то, как он вздрагивает и как сжимаются и расслабляются стенки ануса, когда Геллерт поддавался на его уговоры и пытался раскрыться пошире. Он толкнулся в него еще несколько сильных и, наверное, мучительных для Геллерта раз, а потом кончил в него; оба тут же упали без сил, и Альбус снова прижал его к себе. — Не хочу выходить из тебя. Полежи со мной так. Чувствуя, как уходит затмившая разум страсть, Альбус всё-таки прижимал свою добычу, свою драгоценность — Геллерта — не желая отпускать. Он не был уверен насчет обоюдности их желания, не спрашивал ничего относительно ответного чувства, даже не ждал его — и может быть, поэтому Геллерт, видя, что давний его обожатель не просит ничего, остался рядом. Магия вернулась к нему, хоть и не полностью, и, увы, сравниться со заклятым другом он больше не мог. Может быть, поэтому и подчинился — будто бы делая одолжение, гордо, как делает это кошка, то ластясь, то царапаясь, то требуя невесть чего. А когда оказалось, что по крайней мере на территории Британии Геллерт не творил ничего противозаконного, и обвинения с него были сняты, а Визенгамот запретил выдавать английских магов министерствам других стран, он смог наконец появляться в обществе без опаски, а в Хогвартсе появился новый преподаватель защиты от темных сил. Родительский комитет неоднократно протестовал, боясь, что тот расскажет детишкам лишнего, но добродушные заверения Альбуса Дамблдора в том, что тот совершенно не опасен, сделали свое дело — тем более, что дети его полюбили, как, в общем, и склонны они любить всё рискованное и непредсказуемое; а уж Геллерту было что рассказать им. Но всё же он сильно боялся потерять его: вернуться однажды в коттедж, увидеть распахнутые двери, раскиданные впопыхах вещи на полу, и ни записки, ни знака о том, где его искать. И Геллерт скорее бывал мрачен и молчалив, чем весел; а когда пришла осень, и по грозовому небу прокатывались черные низко нависшие облака с белыми краями, иногда разражавшиеся молниями, Геллерт вставал у окна, смотря на них подолгу, и в глазах его была такая тоска, которую требовалось заглушить во что бы то ни стало. Чем угодно. В один из таких вечеров Альбус подошел к нему сзади, обняв за талию. Прижался к привычному мягкому ежику коротких волос на бритом загривке. — Мне кажется, нам с тобой чего-то не хватает. Скучно, Геллерт. Молчание ответом. — Давай заведем ребёнка. Геллерт молниеносно развернулся к нему, совершенно опешив. Сбросил его руки со своего пояса. Если бы Альбус предложил ему завести винторогого льва, он и то поразился бы меньше. Левый, голубой глаз смотрел на него с удивлением, черный — просто с ужасом. — Ты с ума сошел! Только дома не хватало этого шума, рёва... Испортишь мне фигуру... — Тшш, тише. Успокойся. Мы возьмем ребенка из приюта. — Мм? — без энтузиазма отозвался Геллерт. — Я уже нашел его. Тихий, спокойный мальчик, — со всем даром убеждения начал Альбус, поглаживая его руку, чтобы успокоить. — И ещё кое-что: Мне кажется, у него явный тёмный дар. — Правда? И Альбус увидел, как страх сменяется явным интересом.