Отрезая крылья

Снова — забвение, долгий сон, тихий и уговаривающий шепот Альбуса. "Они снова пришли за тобой, Геллерт. Тебе нужно будет спрятаться — и подальше. Я буду приходить часто, ты уж не сомневайся, — и успокаивающее похлопывание по плечу. — Почему ты вырываешься? Ты должен сидеть здесь тихо, как мышка. Дай, я лучше привяжу тебя. Вот так. Не бойся. Ошейник мягкий. Ты быстро к нему привыкнешь, Геллерт. Главное — не дергайся слишком сильно". Он не помнил, сколько это длилось. В подвале даже среди яркого теплого лета было прохладно и полутемно — впрочем, он и не знал, что там снаружи, поскольку не покидал его. Спать было холодно, но если укутаться как можно глубже в старое покрывало и свернуться посильнее, можно было согреться и забыть про всё. Первое время спал почти бесконечно: Альбус регулярно усыплял его разум морфием и ещё каким-то горьким зельем, от которого голова была мутной, тяжелой, и мысли стирались, уступая место самым простым желаниям: есть и спать. А когда Альбус стал давать его реже, видимо, опасаясь совсем стереть личность Геллерта, то среди увеличивающихся проблесков сознания он обнаружил, что совершенно перестал контролировать теперь свое тело, мочился под себя почти беспрестанно, не успевая дойти до той дыры в углу, что служила отхожим местом. Холод усугублял болезнь, и он хоть и пытался сдерживаться до рези в мочевом пузыре, все же никак не мог проснуться вовремя. Альбус злился, хлестал его по лицу; бывал он и ласковым, особенно, когда возвращался в хорошем настроении или намерен был уговорить его в очередной раз отдаться. Геллерту это не нравилось — да и никогда не нравилось — но он подчинялся, или становясь привычно на четвереньки и раздвигая ягодицы руками, чтобы ему было удобнее, или опускался на колени, приоткрывая послушно рот, а Альбус нажимал пальцем на его губы, обводя их контур, и коротко врал ему, что он все тот же, и так же красив, как раньше, а вовсе не бледная тень самого себя. О, он не был бы собой, если бы сдался сразу — но в этот раз у Альбуса было слишком много преимуществ. — Ты что? — будто бы удивлялся он в ответ на его возмущение. — Ах, Геллерт, Геллерт, все вы, великие, наивны, точно дети. Ты всерьез поверил, что я позволю теперь тебе куда-то исчезнуть? Ему даже сила не требовалась, — Геллерт так ослаб, что замахнись на него, и уже готов был упасть. Он мог долго, до хрипоты орать, дозываясь соседей или случайного прохожего — всё бессмысленно. Он хотел уйти совсем, сдирал ошейник, но тот, придушив строптивого раба для острастки, вызывал лишь дискомфорт, но затянуть ремень до полного удушения не давал. Однажды он опробовал куснуть его как следует, когда давился его соленым членом до тошноты, но вскоре пожалел об этом, поскольку уже через минуту валялся на полу, давясь собственной же кровью. Альбусу можно было больше не уговаривать его открыть рот. Геллерт дотрагивался до коротких, вдавленных в десны пеньков на месте передних зубов — впрочем, похлебка, которой Альбус кормил его, была жидкой, и разжевывать или откусывать ничего не требовалось. Раз или два в день — он набрасывался на нее с жадностью, подбирая всё до капли, ровно как и тогда, когда вылизывал член и промежность Альбуса после того, как он кончал в него. — Вылижи получше, — и на затылок ложилась тяжелая рука Альбуса, заставляя вжаться носом в пах. Он констатировал почти печально: — Ты не стараешься. Для чего я оставил тебе язык? Обычно Альбус потом отшвыривал его с презрением, но иногда, когда Геллерт скулил особенно жалобно или громко кричал при соитии, он оставался, подвергая его унизительному просмотру, велел раздеваться, рассматривая, что там снова стряслось с его куклой. Потом лечил, избавляя ненадолго от боли в почках и в заднем проходе. Геллерт не любил такие моменты — помимо внимания к тому, что было у него ниже пояса, осматривал Альбус и всё остальное: мог заметить ссадины на сбитых костяшках, содранные в попытках разломать кладку стены ногти... Тогда он хмурился: — Это что такое? — и он перехватил его руку, рассматривая повреждения. Осмотрелся, заметив расшатанный в стене камень и дыры в замазке процарапанные им. Увидел ту же известь под ободком ногтей. Прошептал негромко и доверительно, наклонившись к его уху: — Геллерт, учти: я вполне могу решить, что твои пальцы тебе не так уж и нужны. Обслуживать себя тебе и так неохота, раз ты все время ссышь мимо ведра. Я их тебе обрежу — вот так, — и он отчертил палочкой линию вдоль запястья, — и ты оставшееся время будешь жрать с пола, на четвереньках, ртом, как и положено твари вроде тебя. Но иногда, наоборот, вместо тотального контроля у него прорывалась искренность, находило на него сентиментальное настроение, ностальгия по прошлому, и он оставался побеседовать; иногда он даже бывал так мил, что спрашивал, чего он хочет. Вариант "Отпустить" сюда не входил, но выпросить что-то попроще, новые тряпки или глоток виски, было вполне возможно. — Что-то ты грустный, Геллерт. Чего тебе не хватает? А? Ну, не молчи, — и он мягко обвел пальцем худые скулы и грустно сжатый рот. — Отвечай, когда тебя спрашивают! Что ты хочешь? — Поесть что-нибудь. Пожалуйста, господин. — Поесть? Хорошо. Я велю Винки принести тебе ужин. — Ладонь потянулась вниз, гладя его вдоль позвоночника, гладя выступ каждого позвонка, каждый провал между рёбрами: — В самом деле, скоро зима, надо кормить тебя получше. И Геллерт прижимался к нему в ответ, думая, что хозяин, в сущности, не так уж строг, да и ошейник мягкий, почти бархатистый, а привязь... Что ж, привязь здесь — исключительно для его же блага. Геллерт уже не оплакивал свою судьбу. Свято верил, что всё, что здесь происходит — это для его же блага, поэтому изменения, произошедшие с Альбусом сначала не напрягли его. Если в начале, кое-как восстановив его тело, он наведывался в подвал по нескольку раз в день, потом раз в день, далее раз в три дня, то сейчас, увлёкшись исследованиями, Альбус Дамблдор, казалось, забыл о нём. Зато в редкие визиты стал более раздражительным. Геллерту попадало за всё. За мокрые штаны, за громкие стоны, за попытки уползти. Унизительные осмотры после соития прекратились, и если ранее хоть как-то его пытались растянуть, пусть грубо, царапая пальцами, то сейчас и этого не делалось. Вот и в эту вечную ночь, когда Альбус снова явился чем-то расстроенный, он орал под ним. Каждый толчок провоцировал всё новую и новую боль. Резь в мочевом пузыре стала постоянной, будто бы кипятка налили, он даже пытался пожаловаться, но не был услышан. — Не сопротивляйся, — властный приказ сопровождался хлёстким ударом по бледной ягодице, — расслабь мышцы. Я хочу кончить в тебя. А Геллерту казалось, что в него кочергу засовывают. То ли повреждения, то ли кишка начала отекать, но ощущения были такие, будто бы всё происходит в первый раз. Озноб, ломота во всех суставах, головокружение, — всё это вкупе с резкой болью лишало последних крох сил. Как только внутри разлилось что-то горячее, как ему показалось он не выдержал. Раньше он хоть как-то держался, а сейчас почувствовал, как полилась моча — мутной, прерывистой струёй, вызывая болезненный скулёж. — Ах, Геллерт, Геллерт, — Альбус укоризненно покачал головой и впервые заметил, что его страсть не так хороша. Вовсе не изящный, а скелетоподобный, хотя кости лица ещё не обтянулись. Да и остроумие его тоже пропало, исчезли даже слабые попытки сопротивления, которые обычно подогревали его. Геллерт сперва стал угрюм и не желал с ним разговаривать, а теперь и вовсе будто разучился человеческой речи, только молчал, при расспросах кивал головой или мотал ею отрицательно — может, стеснялся, ведь с отсутствием зубов она стала неразборчивой и шипящей. Он почти не поднимался с коленей, вечно поджимал ноги к животу, будто это могло спасти его боли. Заставив его подняться, Альбус заметил, как уродливо распухли его колени, и впервые испытал отвращение, а не желание обладать. Вечно стоящий здесь запах мочи не добавлял романтики. И что в нём такого, что цепляло его? Наваждение стало сходить. Осталась только скука. — Зачем ты ведёшь себя как собака? Мне это надоело. Месяц меня не будет — и я хочу, чтобы ты хорошо усвоил нормы поведения — сухие штаны я тебе не дам. Первые несколько дней Геллерт был даже рад покою, если бы не недержание. Теперь он и днём не всегда успевал добежать. Кормил его домовый эльф раз в день, скрипя и ругаясь, но не убирая по приказу хозяина. Когда Альбус вернулся, Гриндевальд пожалел, что остался жив: — Как не стыдно тебе, — болезненный толчок, но не получилось даже ввести головку. Только подвывание было ответом, — ты сам виноват. Был бы чистоплотнее, я был бы мягче. Наконец член проник внутрь и из последних сил Геллерт задёргался, будто бы его насадили на вертел. — Что с тобой стало? — грустный голос и жестокие, сильные руки, удерживающие его за бока. — Мы не будем больше видеться, но, может быть, я захочу что-нибудь вспомнить. Кто знает? Грязнее ты уже не будешь, поэтому я сделаю так, чтобы ты был очень хорошо растянут. Оторвав от лохмотьев Геллерта кусок, он трансфигурировал его в железный тоннель, широкое металлическое кольцо достаточно большого диаметра и, использовав как смазку собственную сперму, втолкнул его в растянутую дырку заднего прохода. Острые края впились в распухшие стенки ануса, широко раскрывая его. — Дай мне руки! — Геллерт вздрогнул, решив, что хозяин хочет выполнить угрозу и отрезать их, но тот просто сковал их между собой так, чтобы невозможно было ими шевелить,— правда, не слишком туго, чтобы не нарушить кровотока. — Это для твоего же блага, чтобы ты её не вытащил. И потекли месяцы. Теперь моча лилась не переставая, Геллерт в основном лежал на боку, железо ржавело и врастало в плоть. Снять пробку, не повредив себе все и не вырвав кусок кишки уже не было никакой возможности. Из распахнутого зева ануса текли жёлто-коричневые ручейки. Гриндевальд сходил с ума. А на Самайн случилось страшное. В холодном подвале завелись крысы. Мороз на улице загнал их в тепло магического дома и одна из них, самая наглая, нашла себе новый «дом». Геллерт косился на нее даже не с ужасом, а с самым тягостным осознанием недалекого будущего: тёплое человеческое тело привлечет ее, она засунет любопытную морду в его окровавленные внутренности, попробует их на вкус... Он терял сознание, а когда приходил в себя, ему казалось, что живот уже кишит крысами. Потом оказывалось, что то был лишь сон, но ненадолго. Словно высший рок издевался над ним, желая сделать страдания ещё унизительнее. Как ни извивался бедолага, но крыса пробралась в него, облюбовав тоннель своим домом. Её царапающие изнутри коготки сводили с ума, длинный хвост колол, заставляя биться в конвульсиях, но укус, подаренный нежным складочкам, ясно дал понять, что лучше не сопротивляться. Судя по всему, выделения не слишком ей понравились, и крыса всё же ушла, но вот нагадить в норку напоследок не забыла.

***

Ньют Скамандер уже успел забыть о том случае, когда последний раз виделся с директором Хогвартса в подвалах МАКУСА — слишком много неприятных воспоминаний у него осталось о том случае и о пленнике, что он видел в камере. Но следующей осенью Альбус Дамблдор пригласил его к себе домой: Ньют не знал, зачем, хотя и был уверен, что тот станет уговаривать его начать преподавать уход за магическими существами. Отказаться было невежливо, и вскоре он сидел за столом, отпивая понемногу предложенный ему чай. Директор задержался в кабинете, возясь с ворохом бумаг — хотел найти образец договора, а Ньют оглядывался по сторонам, чувствуя безмерную неловкость: не хотелось разочаровывать директора отказом, но что делать, если его звали другие, гораздо более интересные занятия — к примеру, командировки в южную Америку и Австралию? Оставалось надеяться, что Дамблдор не будет сильно обижен. И всё же ему было не по себе. Он вскочил, нервно прошелся по комнате, вышел на кухню, по рассеянности надеясь найти директора там… Но нет: там было пусто. Стояло какое-то совершенно мерзкое на вид варево. «Неужели он это ест? Собака, и та не стала бы…» — мелькнуло у него. А потом внимание Ньюта привлекла занавесь, совершенно неуместная, в углу возле печи; в нише за ней обнаружилась низенькая деревянная дверца с кованым засовом. Надо думать, там была кладовая, кажется, что особенного в кладовой при кухне? Но всё же чем-то его она привлекла: то ли этим дурацким способом загородить ее, то ли неприятным запахом, который просочился сквозь щель: отнюдь не аромат домашних заготовок и свежих овощей. О нет. Скорее походило на то, что там конюшня, псарня или вокзальный туалет. Запах был едкий и откровенно мерзкий, запах животных отправлений. А главное — Ньют услышал, как кто-то тихо скребется за ней и скулит от боли. Животное? Но какое? Из соседней комнаты послышалось: — Ньют, мальчик мой! Я нашел образец для заполнения договора. Где ты? Ему пришлось очертя голову броситься назад, лишь бы не возбудить подозрений. Но всё же мысль о неназванном животном не выходила у него из головы и тогда, когда он, смущаясь и краснея, отказался от должности профессора, и когда убеждал Дамблдора, что правда-правда не может и собрался в дальние страны, и когда покидал уютный старый коттедж. Стоило ему выйти во двор, чтобы использовать портключ (трансгрессировать из коттеджа было нельзя из-за защитных чар), как мысль с новой силой начала терзать его. Он присмотрелся к подвалу: стены цоколя были сложены из камня, само собой, совершенно глухие, но за крыльцом виднелось маленькое, дюймов пять высотой окно — и тут уже Ньют не удержался, оглянулся украдкой, не вышел ли хозяин коттеджа проводить его, а убедившись, что никто за ним не следит, встал на колени и присмотрелся к темноте за этим просветом. Ударил в нос тот же запах мочи, отвратный до тошноты, а когда глаза привыкли к стоявшему в подвале мраку, стало можно разобрать очертания валяющегося на полу ведра, миски и кружки, а главное — груду тряпок, под которыми копошилось нечто непонятное… Нечто определенно достаточно крупное, может, с дога или овчарку размером, ужасно худое, хрипло поскуливающее от холода и боли (Ньют не видел существа, но почему-то не сомневался, что создание это находится в плачевном состоянии). В подвале издалека послышались скрип двери и шаги, открылась дверца, та самая, что он видел, и ему пришлось торопливо отойти, а затем трансгрессировать, чтобы не вызывать никаких подозрений. Само собой, что жалость к неведомому созданию, которое Альбус Дамблдор по ему одному известной причине держит в таких ужасающих условиях, увеличивалась в сердце Ньюта параллельно с осознанием того, что спасти его и сделать ничего не получится, раз уж он окончательно разорвал связи с Хогвартсом. Но Альбус Дамблдор так не думал, как выяснилось позднее. Он оказался вполне настойчив, и через две недели, уже в начале сентября, связался с Ньютом снова, и сам удивился, с каким странным блеском в глазах тот бросился к нему. Юноше будто было что-то нужно от него, хотя Альбус и не мог понять сам источник его интереса. — Рад видеть, что ты передумал насчет преподавания. Соглашайся! Я зарезервировал твое место, — начал директор вместо приветствия. — Нет, нет, говорю же, я не готов, и потом, моя занятость... — Постой! Мне кажется, ты лукавишь, Ньют. Признайся, тебя заинтересовало мое предложение: да я даже и по глазам это вижу. — Дело не в этом. Меня мучает другое... — набрался смелости Ньют. — Могу я поговорить с вами откровенно, директор? — Конечно, — непринужденно и совершенно легко ответил Альбус. — Животные, вы же знаете, как я люблю их, — начал он и вдруг смутился. — Думаю. ты начал беседу не для того, чтобы изрекать всем известные истины. Ну? В чем дело? — Просто боюсь, что вы разозлитесь на меня за то, что я узнал ваш секрет, мистер Дамблдор, — и, игнорируя проникновенное директорское "Мне не на что обижаться, мальчик мой!", продолжил: — Но я не могу не поинтересоваться судьбой того, кто живет у вас в подвале, поскольку считаю, что ему там вовсе не место! Простите сразу, но я заметил, что вы держите там кого-то. Хоть и не знаю, что за зверь, но я слышал, как он скулил, почти рыдал... Мне стало так жаль его в тот момент. Он окончил свою тираду и с волнением вгляделся в директорское лицо, но то оставалось непроницаемым, хоть на нем и была извечная легкая полуулыбка. Оценивающе смерив Ньюта ответным взглядом, Альбус Дамблдор негромко усмехнулся, удивляясь его приметливости, но в конце концов хлопнул его по плечу — легонько, но Ньют вздрогнул. — Значит, ты заметил? — Да. И хотел бы попросить вас освободить это существо. Простите меня еще раз, но мне кажется, что ему не хватает заботы и внимания. Я могу забрать его к себе, если вы не знаете, как с ним справляться или ухаживать, — тут же предложил он. — Да? А что делать, Ньют, если эта тварь не заслуживает ни заботы, ни внимания? Хочешь в этом убедиться? Идём! Он быстро встал и направился из гостиной к знакомой дверце. Ньют быстро вскочил, следуя за ним. Через полминуты они быстро спустились в подвал; еще спускаясь по лестнице, Ньют тревожно заглядывал вперед за плечо Дамблдора, — но тот шел вперед уверенно, а значит, не боялся, что это существо кинется на него. "Он слишком слаб", — с тоской подумалось специалисту по редким тварям. Они встали посередине небольшой комнаты: в углу лежала бесформенная масса какого-то хлама, от которой резко несло острым гнилостным запахом разлагающейся мочи. Ньют закашлялся, наколдовывая украдкой заклинание очистки воздуха. — Не поможет, — бросил директор с совершеннейшим равнодушием. — Через несколько часов станет так же вонять. Пока Ньют вертел головой по сторонам, выискивая, где пряталось загадочное существо, Альбус разворошил вонючие тряпки, извлек оттуда искомую тварь и поставил ее на четвереньки. Раздался негромкий поскуливающий стон, Ньют отступил на шаг, бросая вперед освещающее заклинание, особенное, чтобы не повредить зрение привыкшего к темноте создания... И ошеломленно замер. Бледный, бережно рассеивающийся свет выхватил из тьмы очертания не зверя, а человека. Скелетоподобного, трясущегося от холода, поджимающего ноги под себя — но всё же человека. И это было жутко, это было ужасно — осознать, что добрый и смелый Альбус Дамблдор способен на то, чтобы довести кого-то до подобного состояния. Но по-настоящему Ньют похолодел, когда узнал, кто перед ним. И падающие на лицо бледные редкие пряди, и острый нос, и мрачный ввалившийся теперь отчего-то рот, и очертания подбородка — все они были те же, и перед ним стоял Геллерт Гриндевальд. Тот самый, который исчез сразу после экстрадиции на родину. Страшно было понять, что так сильно может преобразиться человек и так низко опуститься волею другого. Так чудовищно это было, что первые полминуты Ньют молчал, не находясь с силами произнести хоть что-нибудь. Но как только первый ступор прошел, он отвел глаза от ужаснувшего его зрелища и украдкой покосился на Альбуса Дамблдора. Он искал признаки безумия, на худой конец — ненависти, но ни того, ни другого не было в спокойных голубых его глазах. Ни единой мрачной тени не пробегало по его лицу. Он был уверен в собственной правоте: — Видишь? Ты видишь? Ну что, всё ещё его жалеешь? — Это ужасно. Что еще было ему сказать? Как вы могли, директор Дамблдор? Отчего вы решили, что способны заменить собой правосудие? Глупо. Но от мысли спасти пленника он не собирался отказываться. — И я все еще хочу попросить вас о том, чтобы его забрать, — Ньют кивнул, ловя каждый жест директора, боясь его гнева — а тот был согласен! — Должен тебе признаться, что ты с твоим предложением весьма кстати. Он мне невыносимо надоел. Но ты гарантируешь конфиденциальность? Помни, МАКАС разыскивает его, как и некоторые европейские страны... И ещё: Ньют, я предлагаю его осмотреть, чтобы ты знал, что берёшь. Предупреждаю, он нечистоплотен. — И он рывком за болтающийся на шее ошейник подтащил его к себе и заставил раскрыть перед Ньютом рот. — Зубов нет, он не укусит, но гадит где ни попадя, покалечить его нельзя, я позаботился, — директор показал на вспухший анус, в который был вставлен тоннель. — так что, что бы ты ни делал... Ньют с трудом сдержал неиллюзорную тошноту и отвернулся. Сдавленным голосом произнес: — Давайте сделаем так: вы принесёте мне обет, что не будете его забирать. Я же в свою очередь принесу обет вам, что не раскрою тайну его появления у меня. Альбус Дамблдор согласно кивнул. Через четверть часа Ньют Скамандер в самых противоречивых чувствах был уже во внутренностях собственного зверинца. Он присел на секунду, пытаясь разобраться в себе, но не находил причин, по которым его решение было бы неверным. Жалость. Им руководила только жалость. Гриндевальд, да хоть чёрт с рогами! Разве так можно? Хорошо, что «зверь» перенёс аппарацию. Правда за этот период знакомства он уже обмочился четыре раза. Ньют протащил его на кухню. Не за поводок, а ухватив под локоть и поставив на ноги. Геллерт при этом крутил задом и подвывал от боли, настолько впивалось проклятое кольцо: — Тихо, я только помогу. Ты ещё говорить-то можешь? Он хотел ответить, но не смог, голос пропал, поэтому покачал головой. — А понимаешь меня? — короткий кивок. — Хорошо. Ложись на стол и не противься, я попробую тебе помочь, — потом покосился на растерзанный зад и тихо добавил, — есть у меня один знакомый колдомедик. Геллерт Гриндевальд давно отвык спорить. Но всё же, всё же! Хозяин вышвырнул его, как старую подыхающую собаку, отдал кому-то (Геллерт и не присматривался к новому господину: он отвык ждать хорошего от жизни), а тот приволок его в какой-то диковинный зоопарк и, похоже, собирался показывать на потеху публике. Ещё и силой заставил распрямиться и пройти пешком, а не ползти на четвереньках, что было больно и унизительно. Правда, голос у нового хозяина был добрый, чуть ли не робкий, и Геллерт, бросая смазанные, косые взгляды, почти ослепший за время заточения, с трудом узнал его: Ньют Скамандер, тот самый любитель диких зверей. Ньют, по мнению Геллерта, издевался на свой манер. Появилась бутылочка с молоком. Соску сунули ему в рот, но Геллерт не стал пить, проявляя упрямство. Ньют не сказал, что это для его же блага, только похлопал его по плечу: — Не доверяешь мне? Но с твоими зубами я не могу тебе ничего дать. Так что пей молоко, там ещё и сонное зелье. Не думаю, что ты захочешь помнить то, что будет сейчас. И Геллерт подчинился. Сосал тёплое молоко и ненавидел себя за то, что жмурится от блаженства, и за то, что засыпает, и просто за то, что не помер.