Eleven miles

      Свобода.       С самого нашего рождения и до смерти непосредственно мы вынуждены подчиняться тому или иному обстоятельству, которое стесняет нас в движении вперёд. От первого осознания себя в этом мире до сожаления о всех грехах, нами совершённых, на смертном одре мы находимся под прессом различных ограничивающих правил, по сути портящих всю радость от жизненного пути.       Мы обязаны подчиняться. Такова политика жизни, если хотите умных заключений от настоящего безумца. Да, мать её, политика, и она не даст нам вдохнуть свежего воздуха хотя бы на секунду. Дышим рвотными сгустками от глупых слов, скопившихся из-за постоянных выходок партий вокруг нас на плакатах и в бесполезной рекламе, дышим их грёбаной сранью, вытекающей из всех доступных щелей, но ничего не можем поделать с этим и послушно всё проглатываем.       Это свобода? Что это, если не вынужденное, нет, мать его, добровольное рабство? Правила, законы, препятствия и ограничения — всё это делает человека слугой тех, кто стоит выше. Я не долбаный защитник прав всяких там неимущих, обездоленных, несчастных. Да плевать я на них хотел, на этих сломанных обстоятельствами уродцев, неспособных даже на самые простецкие самостоятельные решения! Срать мне на все их страхи и жалобы. Я беспокоюсь лишь о себе, чёрт возьми, ведь только я не смогу предать самого себя, только я вытяну себя из дерьма.       Свободы больше нет. Где-то идут бесконечные войны, туда отправляют ни в чём не виновных людей, чтобы они держали в руках оружие во имя чести и порядка государства, а если они там подыхают, как крысы на тонущем корабле, их даже не помянут добрым словом. Я не могу знать, что ждёт поколения в будущем, не имею ни малейшего понятия, кто прочтёт эти записи, будет ли толк от пустых разговоров, но всё же я могу предположить, что ничего особо не изменится. Во все времена людей будут посылать на войну. Во все времена война останется жить в сердцах граждан только потому, что им так приказано.       Свобода… Волшебное и такое сладкое слово, невозможное и даже жалкое в некотором роде, оно может кардинально поменять представление человека о мире, в котором он живёт, но так вышло, что никто не хочет ничего менять. Политики твердят, что жизнь стала лучше, но взгляните же на сводки! Говорят одно, пишут абсолютно другое, а в итоге? А в итоге факты всплывают на поверхность, их не скроешь, их не смоешь водой и не вырвешь из умов множества людей из этого проклятого стада под названием «человечество».       Ты, читающий это, ненавидишь меня? Презираешь? Правильно, давай, задохнись в своём всепоглощающем непонимании, в ненависти к странному, потерявшему рассудок типу, который напрасно тратит бумагу и время своё и твоё. Ты ничего не решишь этим, но хотя бы останешься спокойным, обвинив умного в безумии, ведь твоя свобода заключена в неведении. Пока не знаешь — будешь счастлив, окажешься свободным от любых принципов, страстей, заблуждений. Начинай ненавидеть меня прямо сейчас, чтобы бросить это сраное чтение к чёртовой матери и зажить спокойно, или же продолжай поглощать всё, что я говорю, и усомнись во всём, что тебя окружает.       Свобода в нас самих. Никому нас не удержать, мы сами создаём свои оковы и мы же в них верим, испытывая трепет перед мощью кого-то сверху.       Свободы больше нет… Вот и вся правда.

***

      Они шли по скользкой мостовой плечом к плечу друг к другу и тихо разговаривали, но большую часть фраз расслышать было крайне тяжело из-за пролетающих мимо машин, нетерпеливо сигналящих, торопливых, молниеносных. Солнце в этот день грело сильнее обычного и могло бы расплавить идущих, как воск расплавит зажжённый на конце фитиля огонёк, но резкий ветер, налетающий внезапными порывами, мешал погоде стать действительно весенней или хотя бы осенней. Брендон смотрел прямо перед собой, иногда спотыкался о редкие камни, попадающиеся под ногами, и выискивал в толпах людей, копошащихся вокруг огромным человеческим муравейником, знакомое уродливое лицо одного надоедливого коротышки.       Разговор не прерывался, хотя Джош отвечал крайне неохотно, скупо, бурча себе под нос. Брендон догадывался, о какой оплошности думает друг, и это напрягало его, но разум старался не зацикливать внимание на этом маленьком инциденте. Неприятном инциденте.        — Ты уверен, что Кристи меня ещё не уволил? — С кривой ухмылкой спросил Брендон, замедляя шаг на переходе через Лексингтон-авеню. Преодолеть несколько кварталов пешком ничего не стоило, но скользкие дороги значительно усложняли поставленную задачу. Капитан полиции уже второй раз соскользнул с тротуара и едва не упал на переход, который они только миновали.       Джош поймал его за руку и потянул на себя, не позволяя упасть. Его пальцы слишком сильно сжали запястье Брендона, тот поморщился, но не возразил. Что-то в глазах Джоша, настороженных и чуть прищуренных, заставило его промолчать. В них читалась скрытая угроза, готовая вырваться наружу в любой момент. Пропала дружелюбная искорка из взгляда таких знакомых глаз.       После непродолжительного молчания Брендон всё же возобновил разговор, и Грэйву пришлось ответить, хотя и без особого энтузиазма.        — Тот факт, что тебя не уволили, вообще является чудом, Бренди. Великим чудом, потому что твоё умение влипать во всякого рода неприятности и своеобразные методы ведения дел, мягко скажем, напрягают весь отдел и Кристи в том числе. Но я понимаю, почему он оставил тебя.        — И почему же?        — Ты идиот. Но довольно честный. Когда напьёшься.        — Смешно, мать твою, смешно.        — Нет, я серьёзно. Есть в тебе что-то такое, что притягивает людей.       Брендон тихо усмехнулся и сунул руки в карманы пальто. Ветер покалывал лицо, и Брендону казалось, что какой-нибудь неумелый китайский горе-целитель сейчас стоит прямо перед ним и не по одной, как это следует из врачебных предписаний, а по горсти вгоняет ему под кожу маленькие зазубренные иголки. Отвратительное ощущение, если бы он мечтал как следует помёрзнуть, поехал бы в чёртову Канаду. И откуда только приносит такие мерзкие циклоны?        — Тебя тоже притянул мой животный магнетизм, дорогуша? — Капитан скривился, сдерживая истерический смешок. — Нет, только подумай, я притягиваю людей. У меня и денег-то нет, чтобы притягивать.        — У тебя есть под рукой нечто более привлекательное.        — М-да? И что же это?        — Я.        — Ты мой талисман, Джошуа.       Джош невесело улыбнулся. Брендон отчётливо видел, как поменялось настроение друга: сильнее хмурился, погружался в мысли, обдумывал что-то, неподвластное никому вокруг него. Кажется, стоит предоставить его самому себе и оставить в покое, пока не наступит лучшее время. Они уже подходили к улице, на которой был расположен полицейский участок, поэтому Брендон решил прекратить бессмысленную беседу. Джош, судя по виду, был благодарен ему, и остаток пути они провели в полном молчании.       У самого здания участка они разошлись. Грэйв бросил несколько коротких слов прощания, Брендон махнул рукой, а потом каждый направился в свой корпус. У Джоша не было никакого отпуска, он не брал отгулы, и для Брендона оставалось загадкой, как он выбирается сухим из воды после такого отсутствия на работе. Впрочем, сейчас ему стоило позаботиться о себе. Да, Кристи уже как-то оставил ему сообщение с великодушным разрешением поправляться, но официально не было ни единой даже самой замызганной бумажонки, подтверждающей его слова.       Нет, Брендон не слишком боялся быть уволенным или получить выговор, просто не хотелось слушать какие-то никому не нужные пустые слова, болтовню идиота-шефа.       Он состроил понурое и совершенно разбитое, едва ли не физически, лицо. Вообще-то такое лицо и не нужно было корчить, оно и без этого было усталым и отрешённым, но Брендон подумал о том, как будет выглядеть новоиспечённый, мать его, вдовец, если заявится после нескольких дней прогулов в отдел с улыбкой на лице или хотя бы с совершенным равнодушием ко всему произошедшему. Люди, как это бывает крайне часто, могли бы и были рады истолковать это на свой глупый лад. Этого капитану полиции не хотелось. Ему в целом ничего не хотелось, но желательно выбрать меньшую из двух проблем. Шеф полиции Джонатан Уотсон представлялся самой незначительной проблемой из всех появившихся.       В отделе было шумно. Новое нераскрытое убийство, череда отнюдь не случайных совпадений, маньяк в Нью-Йоркских трущобах — всё это породило волну беспокойства среди сотрудников полиции, горожан и даже властей. Редко до верхушек страны доходили какие-либо новости простых смертных, а уж до местных властей тем более ни черта не добиралось. Но в этот раз преступления были настолько серьёзными и нарушающими права человека и закон, что даже лидеры обратили на это внимание.       Да, кажется, Брендон много, слишком уж много упустил за эти несколько дней своего вынужденного отшельничества.       Он немного постоял в дверях, не решаясь пройти дальше. Почему-то, по неизвестной ему причине, больше не хотелось идти к шефу, не хотелось говорить с ним или с кем-то ещё, не хотелось, не хотелось, не хотелось, чёрт подери, выслушивать пустые соболезнования и глупые утешения. Это всё ему не нужно. Зачем вообще он пришёл сейчас в это место, если решимость с каждой секундой начинала улетучиваться, как дым от дешёвой сигареты?        — Давай, Бренди-бой, сделай шаг, что ты встал истуканом? — Пробормотал себе под нос капитан и наконец торопливо двинулся через отдел к кабинету начальника.       Разговоры как-то разом притихли, а кое-где и вовсе смолкли. Он проходил мимо коллег и ловил на себе пристальные, любопытные, сожалеющие или даже пару раз злорадствующие взгляды и едва заметно хмурился, понимая, почему они замолчали. Стоит ему уйти, как они, эти стервятники, начнут обсуждать не таинственные и зверские убийства, а его, Брендона, жизнь с Сарой, потом в ход пойду сплетни о её смерти, а дальше здесь присутствующие решат, что он собственноручно прикончил жену в порыве каких-то там чёртовых чувств вроде ревности.        — Всем доброе утро, ребятки! — Брендон улыбнулся как можно шире, но глазами пристально и колко всматривался в лица вокруг. Напряжение немного снизилось. Чудесно, чем больше успокоишь толпу, тем меньше будет сплетен в конце. В отделении появилось довольно много новых и совершенно не знакомых ему людей, скорее всего, курсантов из училища. Значит, к ним точно можно с первых слов втереться в доверие. А уж ветераны отдела ему и так поверят. Не опровергнешь слухи сейчас — жалей об этом через час. Если не через секунду.       Кто-то из молодых офицеров рассмеялся. На этих улыбка подействовала. А остальные какие-то тухлые, надо исправить.        — Господа, я снова с вами и снова в строю, — продолжил он, подойдя к доске объявлений. — А вы уже собрались списывать меня со счетов?        — Кто бы мог подумать, Брендон Стивен Уинтер вернулся на свой капитанский мостик, — хмыкнул кто-то за спиной. Брендону ни к чему было оборачиваться, он по голосу узнал неприятные визгливые нотки.       Лиза Тэйлор, звезда отдела. Самопровозглашённая. Женщина лет сорока с хвостиком, большим таким хвостиком, который уже хитро подползал к пятидесяти и не думал укорачиваться. Она и на вид была старухой, а характер тем более соответствовал. Лиза всегда готова была сунуть нос в чужие дела. Охотница до сплетен, она оказывалась в каждом водовороте местных событий и должна бы стать репортёром, но никак не офицером полиции, но злой шуткой судьба распорядилась иначе. Она скоро должна была получить звание лейтенанта. Именно эта женщина звонила ему недавно, притворяясь воплощением позитива.        — Неужели старушка Лиззи всё ещё на своём месте? — Брендон рассмеялся. Он буквально чувствовал, как отдел вдруг расслабился, узнав в нём того самого человека, который ими руководил уже несколько лет и всегда старался держаться подальше от пессимистического настроя, и каждый разбрёлся по своим делам.       Капитан обернулся к женщине, та приторно улыбнулась.        — Смешно, клоун в одежде копа, смешно. Твоя жена брала у меня одно из лучших платьев и до сих пор не вернула.        — То есть ты хочешь сказать, что моя красавица Сара взяла у тебя какую-то стариковскую шмотку? Я должен в это поверить? Серьёзно?       Она сжала губы, на которые была нанесена помада цвета фуксии, потом выдавила очередную улыбку, скрывая обиду и раздражение. Брендон же как раз своего презрения скрывать не собирался. Он присмотрелся, увидел её зубы, слегка выпирающие из-под нижней губы, и с удовольствием отметил, что даже они испачкались в отвратительной косметике. Ему вдруг захотелось засмеяться и пришлось прижать ко рту кулак, чтобы подавиться смешком. Лиза прищурилась, подойдя ближе.        — Представь себе, Уинтер, Сара могла и взяла два моих платья. Одно вернула, а второе пропало. Я требую вернуть мою одежду!       Брендон всё же не смог сдержать смеха. Когда Лиза приблизилась, капитан рассмотрел её ресницы. Они были невероятно густо накрашены, слишком густо, и каждая ресничка, казалось, вместила на себе не менее трёх отвратительных комочков туши. Уинтер засмеялся в голос, схватившись за лоб, и капельки слюны случайно (или же не совсем) оставили следы на воротнике собеседницы.       На них начали коситься сотрудники отдела, многие почему-то сдерживали улыбки. Скорее всего, просто радовались, что хоть кому-то удаётся осадить стервозную женщину.        - Господи, Лиза, ты хоть в зеркало смотришься, когда красишься, или намеренно выглядишь, как дешёвая проститутка?       В ответ на открытое оскорбление Лиза фыркнула и зацокала каблуками куда-то в сторону. Довёл всё же, сумел.       Капитан довольно сощурился.        — Так тебе, подошва старая.       Теперь, когда Лиза ушла, а сотрудники успокоились и перестали обращать на него внимание, Брендон мог спокойно пройти в кабинет Джонатана Уотсона и поговорить. Только вот… о чём говорить? Ему и сказать нечего, все эти дни он только пил, курил и ловил приходы, галлюцинации, порции кошмаров. Пару раз свалился с кровати, раза два был на улице, довёл не только лучшего друга, но и собак. А больше рассказывать было и нечего.       Я могу продолжать мучить Вас ещё одну ночь, мистер Уинтер, — зазвучали в голове издевательские слова, заставившие Брендона напрячься. Теперь этой фразе в компаньоны годится лишь один синоним.        — Смерть, — прошептал Брендон, хмурясь.       Сжав ладони в кулаки, он шагнул в сторону кабинета шефа и открыл дверь.       Кристи, Джонатан Уотсон, деловито сидел за столом, закинув ноги на его поверхность, и читал газету. Утренний тираж разошёлся слишком быстро даже для Нью-Йорка. В Ист-Сайде любили новости, но утром не было времени расхватывать свежую прессу. Сегодня, похоже, всё было с точностью наоборот.       Когда хлопнула дверь, Уотсон ещё минуты две читал отрывок на третьей странице, только потом нехотя поднял взгляд из-за газетного листа и удивлённо вскинул густые брови. Надо сказать, его брови необычайно контрастировали с блестящей лысиной, в которой в солнечные дни даже отражались лучи, и прекрасно дополняли пушистые усы, за которыми Уотсон особенно следил. Со стороны они несколько были похожи на щётку для уборки пыли, но шефа полиции это не слишком заботило. Он считал, ему просто завидуют. Брендон театрально прищурился и закрыл глаза рукой.        — О Боже мой, Кристи, от твоей лысины отделился чёртов нимб!       Начальник минуту молча смотрел на капитана, пожёвывая губу, а потом вдруг разразился громоподобным смехом и бросил газету. По привычке проведя шершавой ладонью по лысой голове, он поднялся с кресла, но из-за стола не вышел, и протянул руки к Брендону.        — Парень, глядите-ка, жив-здоров! Вот сука! — Захохотал он, немного раскрасневшись. Обычное дело, Уотсону уже шестьдесят четыре года, любой всплеск эмоций или адреналина заставлял его сосуды наполняться кровью в три раза быстрее. Если бы он смеялся ещё хоть на пару минут дольше, лицо превратилось бы в красную точку на флаге Японии.       Брендон улыбнулся, понял, что стратегия с унылым и кислым видом тут не слишком подходит. Чем дружелюбнее, тем лучше, верно? Такому человеку, как Джонатан Уотсон, лучше показывать себя с положительной стороны. Здоровее будешь.        — Что, старик, скучал без меня?        — Спрашиваешь! Кто будет за тебя разгребать всё то дерьмо с наркотиками, которое ты подарил нашему отделу? С таким справишься только ты, Уинтер. Да садись же, какого хрена ты встал, как мой член сорок лет назад? Садись, кому сказано!       Брендон опустился на кушетку, старую и скрипучую, но всё ещё пригодную для небольших перекуров. Шеф удовлетворённо упал в кожаное потёртое кресло, в котором он сидел до прихода капитана, и потянулся за сигаретой. Молча протянул портсигар Брендону, но тот покачал головой в знак отказа. Уотсон закурил, глубоко и сильно затягиваясь, разом скуривая половину. Выдохнув вонючий дым, табак в его сигаретах был дешёвый и слипшийся, он прищурил маленькие глазки и глянул на Брендона.        — Ты решил выйти на работу?        — Не совсем так, Кристи. Ты сам дал мне месяц. — Шеф хмыкнул и недовольно повёл кустистой бровью. Брендон поспешно добавил: — Я рад бы, но утратил слишком много всего за несколько дней.        — Нужен отдых, понимаю. Но он должен быть официальный. — Уотсон сжал сигарету зубами и начал деловито перебирать бумаги на столе, сложенные неаккуратной стопкой. — У тебя тут накопились отгулы, парень, ты можешь взять импровизированный отпуск. Но хотелось бы, чтобы ты быстрее пришёл обратно в строй, без тебя дело встанет и не продвинется дальше фута*. Я не хотел бы сдавать пустые отчёты начальству.        — Я понимаю, сэр, но у меня немного другой вопрос. Как раз про это ваше дело с маньяком. Никто из наших не поймал его?        — Этот сукин сын скользкий, как грёбаный слизняк без раковины. Чёрта с два его поймаешь!        — А что, если я знаю, кто причастен ко всем преступлениям, с которыми мучается вся полиция?        — То есть?        — Меня преследует один говнюк. И я подозреваю, что он как-то связан с тем, что происходит и в Ист-Сайде, и во всём Нью-Йорке. Смекаешь?       Джонатан Уотсон деловито поёрзал в кресле, пытаясь этим движением унять любопытство. Его глаза, маленькие и впалые, загорелись азартом. Наконец-то стоящий государственных трат сотрудник вернулся в строй!