Reason to Live

      Дом встретил Санса, как всегда, радушно. Позорно сбежать из лаборатории был единственным вариант, горько расплакаться перед Альфис — идея не самая хорошая, на самом деле. Оголять душу перед посторонним человеком, который работал с Гастером, максимально нелогичное решение. Санс вытер с уголков глазниц несколько солёных капель, ненависть к собственному отцу росла внутри, словно на глазах, он скривился и сел на диван. В голове лишь на мгновение промелькнула мысль, что ту часть его жизни можно было использовать, наконец-то, во благо, как она сразу же потухла.       С ванной комнаты доносился шум. Санс уставился на картину, за которой скрывалась дверь, поморгал пару раз для убедительности и не сразу сообразил, что кто-то там поёт. Настолько тихо, что Санс едва различал слова. Летняя пора и жизнь легка       Санс медленно встал и поднялся по лестнице. Рыбка плещется и вырос хлопок       Он застыл около картины. Твой папа богат, а мама хороша собой, Так тише же, малыш, не плачь!       Санс тихо отодвинул картину, но в дверь стучаться не стал. Из слегка приоткрытой двери на деревянный пол падал жёлтый свет. Фриск стоял на полу в одном полотенце рядом с жужжащей стиральной машинкой, ключ на шее слегка мотылялся из стороны в сторону, а мальчик, довольно улыбаясь, что-то рисовал на запотевшем стекле. Однажды утром, ты проснёшься с песней, Расправишь свои крылья и полетишь в небо       Санс ухватился за ручку двери и чуть толкнул её. На зеркале была изображена человеческая семья: женщина и мужчина с крыльями за спиной, а между ними маленькая фигура с нимбом. Но до того, как настанет это утро, Ничто не сможет навредить тебе, пока мама с папой рядом, Так не плачь!       Фриск улыбнулся своему рисунку и протёр слезящиеся глаза, когда повернулся к стоящему в проходе Сансу. — Санс! Что-то случилось? — Я бы хотел спросить у тебя то же самое. Что ты рисуешь на запотевшем стекле по пояс голый? — Ну, — Фриск потёр затылок. Надо соврать что-то более-менее убедительное. — Я проснулся и не смог уснуть обратно, поэтому решил принять душ и постирать вещи.       Наверное, пока не стоило говорить мальчику, что врать Сансу бесполезно. — Что за песня? — Моя мама всегда пела её, когда я был маленьким, — Фриск снова глянул в зеркало. — По ощущениям, прошло сотни лет. Кажется, эта песня из какого-то мюзикла. — Ну что ж, должен сказать, что у твоей мамы был отменный вкус. Ты неплохо поёшь, кстати. — Правда? — Фриск чуть смутился. — Родители всегда говорили, что я хорошо пою, но, по правде говоря, мне кажется, что я звучу по-дурацки. Мой голос ещё совсем детский. — Не переживай, это ненадолго. Скоро поменяется. — Я знаю! Не могу дождаться. Я тогда смогу петь партии с гранжевых песен, представляешь?       Санс усмехнулся чему-то своему. — Слышь, суперзвезда, может тебе одежду поискать? А то ждать, пока твоя высохнет, будет слишком долго. Не думаю, что в полотенце тебе сильно тепло. — Было бы славно, — фриск улыбнулся. — Спасибо. — Щас вернусь.       Санс шарился в своём комоде и задумался о том, как намекнуть мягко Фриск, что Сансу врать — не самая хорошая идея. Видимо, мальчику приснился очередной кошмар, а Папайруса будить не захотел. Этот невероятный упрямец кого-то очень сильно напоминал. Санс упёрся лбом в комод, а душа неприятно заныла.       Фриск всё смотрел глядел на собственный рисунок и расплылся в улыбке, чувствуя, как слёзы подступают и скатываются по щекам. Хлопок сзади заставил содрогнуться и чуть на упасть с сушилки. — Что за внезапное катапультирование, — Санс схватил его за руку и потянул обратно на сушилку. — Ты так себе что-нибудь поломаешь, Джиронимо. — Не думаю, что я привыкну к твоим «коротким путям», — пробубнил Фриск. — Не парься, привыкнешь рано или поздно, — Санс подмигнул. — Папайрус уже почти не замечает, когда я так делаю. А теперь оденься, мне не прельщает идея видеть тебя голым, малыш. — Только отвернись. — С радостью.       Фриск побыстрее натянул на себя одежду. — Так почему ты посреди ночи решил постираться? Я говорил идти спать. — Ещё слишком рано, — смутился Фриск. — Я не привык так рано ложиться. Мне скучно.       Санс ничего не ответил. Фриск неловко развернулся к зеркалу и почесал свои шрамы. — Если ты собираешься врать мне дальше, то придумай что-то получше, чем это. — Чего? — Фриск дёрнулся и развернулся к скелету, который пялился на него с нескрываемым интересом. — Почему ты решил, что я вру? — Ты же не думаешь, что я, понаблюдав за тобой раз сорок, не смогу сказать врёшь ты мне сейчас? Если ты и в правду так думаешь, то я даже огорчён, что ты обо мне такого низкого мнения, — Санс сел рядом. — В некотором смысле я знаю тебя лучше тебя же самого. К тому же, до твоей черепушки уже должно было дойти, что меня не так легко обвести вокруг пальца, как тех копов на Поверхности. Так и что случилось в самом деле? Очередной кошмар?       Фриск тяжело выдохнул. Открываться не хотелось, всё внутри противилось, но Санс выжидающе глядел на него, и мальчик сдался. Он сложил руки на груди и насупился, глядя в зеркало. — Приснился, но не кошмар. Это был хороший сон. Я бы сказал, даже чересчур хороший. — И что же приснилось? — Мама с папой.       Санс больше ничего не говорил. В сознании Фриск всё ещё оставались обрывки сна, и он мечтательно улыбнулся. — Я был на автобусной остановке около горы. Там были мои родители. Я глазам не мог поверить, это и в правду были они, я был так рад увидеть их ещё раз. Мне было всё равно, как, почему и зачем. Главное, что они были здесь. Мы вместе поднялись на Эббот, папа держал меня за руку, а мама шла где-то сзади. Мы смотрели на город, разговаривали о всякой ерунде и просто жили. Я говорил о том, что сделал: как убежал, как жил после, как упал, как… убил всех вас и как сбросил всё. Но они ничего не сказали, но, видимо, невероятно гордились мной, что я всё осознал.       Фриск всхлипнул. — Я слышал их, Санс. Также, как и тогда, дома. Та же одежда, тот же запах, те же голоса. Мамины духи с ванилью. Папины электронные сигареты с капучино.       Он без конца вытирал дымку с глаз, но слёзы всё не унимались. — Мы добрались до входа, где я упал. Обычно, мы всегда возвращались обратно, когда доходили до ограждений, но папа перелез через оградку, помог маме и затащил меня. Мы продолжали говорить обо всём на свете, пока папа не сказал: «Мы хорошо провели время, Фриск, но нам нужно вернуться». Я весь извёлся, начал нервничать и умолял взять с собой, вцепился в мамино платье и разрыдался. Она гладила меня по голове, ласково улыбалась, но говорила, что я не могу пойти с ними. Она сказала: «Милый, есть куча духовного и объективного бреда, который объяснять тебе очень долго, но ты не можешь пойти с нами: ты жив в этом мире, а мы уже нет. Ещё не время. Ты не можешь пойти с нами». Знаешь, мама всегда всё смешно объясняла, папа часто бесился из-за этого. Он поднял меня на руки и закинул на плечо, папа всегда так делал, когда я не слушался, и уносил куда-то за пределы комнаты под мамин смех. Он был таким тёплым, Санс. Тёплым, живым и настоящим. Мне так не хотелось, чтобы он меня отпускал. Он покрутил меня пару раз, а потом сказал: «Мы и правда не можем взять тебя с собой, малыш, не пришло твоё время. А наше — да. Мы погибли за то, во что верили, и погибли за тебя. Мы ни о чём не сожалеем, разве только о том, что бросили тебя. Но мы с Ним. Ты — нет. Боже, ты едва пожил в этом мире, а твоё сердце уже вдребезги. Сейчас у тебя есть шанс всё исправить, простить себя, исцелиться и так далее по списку, ты хочешь просто бросить всё на половине пути? Так нельзя поступать, приятель. Твоя новая семья нуждается в тебе, ты им нужен». Я сказал, что не хочу заменять их кем-то другим. Мама подошла, щёлкнула меня по носу и сказала: «Ну да, мы тебя и не просим. Просто будь с ними рядом, они теперь твоя семья. Ты можешь позволить себе любить их также сильно, как и нас». Я замотал головой. Папа фыркнул и закинул меня опять на плечо, держа за ногу: «Брось, Фриск, ты знаешь, как я не люблю, когда ты пытаешься лукавить. Ты был готов умереть за них. Это, в действительности, самая высшая степень любви».       Фриск запнулся, вдохнул дрожащими губами воздух и закашлялся. Санс погладил его по спине. — Они… Они сказали, что уже пора идти. Я умолял их остаться со мной, быть рядом. Я знаю, знаю, что они всегда рядом, смотрят за мной и оберегают, но я хочу по-настоящему, чтобы они были со мной. Думаю, Всевышний на их стороне. В общем, я упал опять вниз и проснулся.       Фриск обнял себя за коленки и положил на них тяжёлую голову. — Мне всё равно, веришь ты мне или нет, — шепнул он. — Это правда были они. Они пришли поговорить со мной. — Я верю.       Фриск поднял голову от колен и глянул на Санса через зеркало, с которого понемногу исчезал его рисунок. — Я так тоскую по ним, Санс. Как мне жить, зная, что я не могу вернуть их к жизни?       Санс не знал. Не знал, что сказать, как поступить. Прямо таки ловушка. Он засунул руку в карманы шорт и достал пузырёк. — Это от Альфис. — И зачем мне снотворное? На этикетке написано. — Она в курсе твоих проблем. На всякий случай дала, если ты от нервов совсем не сможешь спать. Я не хотел ими пользоваться без крайней нужды, но, видимо, сейчас как раз она. — Хочешь, чтобы я их выпил? — Хочу, чтобы тебе стало легче, и ты отдохнул. Знаешь, навязчивые мысли — плохое успокоение. Поверь, я знаю, о чём говорю. — Хорошо, — Фриск взял флакончик. — Тебе я верю.       Что-то внутри Санса дёрнулось. Боже, если бы он только знал, что не стоило. Санс совсем не заслужил этого хрупкого доверия. Пузырёк вновь был у него в руках. — Прежде чем давать тебе какие-то другие лекарства, я хочу отвести тебя к врачу, — сказал Санс. — Мне не нравится накачивать тебя такими препаратами.       Фриск едва кивнул и головой рухнул на чужое костлявое плечо. — Малыш, — Санса улыбнулся. — Почему не пойти баиньки, а? — Не могу, — мальчик зевнул. — Надо вещи положить в сушилку, они почти достирались. Мне завтра на тренировку Андайн. Я подожду… ещё чуть-чуть.       Санс взял лежащую рядом толстовку, посадил Фриск себе на коленки и укрыл сверху синей тканью. — И почему ты должен быть таким ответственным и взрослым, не понимаю, — скелет цокнул. — Это порядком раздражает. — Выбора нет, — Фриск хихикнул. — Я не хочу быть обузой или типа того. Я могу справляться сам, — Санс прижал его к себе поближе и обнял, — Боже, ты ведёшь себя, как твой брат.       Скелет ничего не ответил, лишь погладил по волосам. Летняя пора и жизнь легка Рыбка плещется и вырос хлопок       Голос отца был почти такой же, когда он пел на кухне по время готовки. Фриск закрыл глаза и прижался поближе. Странное тепло и спокойный голос расслабляли. Твой папа богат, а мама хороша собой, Так тише же, малыш, не плачь!       Послышался стук по стеклу. Фриск с трудом открыл глаза: по бокам от родителей на зеркале красовались сам Санс и Папайрус. Однажды утром, ты проснёшься с песней, Расправишь свои крылья и взлетишь в небо       Санс задержал костлявый палец на новых фигурках на стекле и улыбнулся. Но до того, как настанет это утро, Ничто не сможет навредить тебе, пока мама с папой рядом, Так не плачь!       Фриск всхлипнул и ухватился за шею, словно пытался задушить. Санс весело хмыкнул и покрепче обнял в ответ. — Я люблю тебя, — прошептал Фриск в ткань белой футболки, утыкаясь в чужую шею. — Я знаю, — в волосах запутались костлявые руки. — Я тоже тебя люблю.       Внутри разлилось до нельзя приятное тепло. Здоровье выросло. — Ну и как? Неплохой певец из меня? Я думаю, что для первого раза вышло неплохо. — Ты отлично справился. Но почему Папайрус мама? — Потому что я самая лучшая мама на свете! — Папайрус ураганом ворвался в ванную. — А ты там долго стоял? — Санс положил руку мальчику на плечи. — Ну, не знаю. Я пришёл, как только ты зашёл к Фриск, — сказал Папайрус. — Я распереживался, что он пропал. Я всё-всё слышал! Санс, я так горд тобой. Ты такой милый и совсем меня не бесишь. Ты замечательный старший брат. — Спасибо, — Санс улыбнулся. — Это много для меня значит, правда. — Папайрус, — слабо протянул мальчик. — А ничего страшного, если мы утром чуть позже выйдем к Андайн? Я не думаю, что смогу закинуть одежду сушиться сейчас. — Всё в порядке, — сказал Папайрус. — Никаких проблем.       Фриск улыбнулся и через несколько мгновений засопел на чужих коленях. Прежде чем Санс осознал, Папайрус потянулся руками к ребёнку. — Пошли, — шепнул он. — Поспим в моей комнате. — Не думаю, что мы втроём там поместимся. — Бред не неси, — он вышел на лестницу и глянул на брата, словно ожидая, когда тот слезет вниз. — Места всем хватит.       Комната Папайруса была тёплой, уютной и совсем не пустой, как у Санса. И, по правде говоря, места и прям хватило всем. Брат натянул на всех троих одеяло, засунул руку под подушку, словно обнимая, и провалился в сон. Санс в последний раз глянул на экран телефона и отправил сообщение Ториэль.