Амнезия

Рыжий отирает рот тыльной стороной ладони. Плещет в лицо ледяной водой. Снова и снова. Говорит себе, что так в башке быстрее прояснится. Прислушивается к гудению вытяжки на кухне. — Ненавижу. Он с ним общаться не планирует. Он планирует выждать пару дней и заняться поисками квартиры. И на кухню он идти не планирует, пока Хэ Тянь оттуда не выйдет. Рыжий в правильности этого решения уверен на всю сотку. Рыжий уверен... вот только знаете, что? Херня это все — про растущий организм. В двадцать шесть жрать по утрам хочется ничуть не меньше, чем в шестнадцать. И Рыжий идет. На запах бекона, жареных яиц и кофе. Останавливается в дверях и долго рассматривает спину. А потом Тянь оборачивается. Тянь улыбается: — Завтракать будешь? Рыжий хочет поесть и свалить. План Рыжего проваливается с треском, как только Тянь ставит на стол тарелки и две чашки с кофе, садится напротив и говорит, что им нужно съездить в торговый центр: за телефоном. Рыжий хмурится и молчит. Ищет правильный ответ. Лучший. И никак не может выбрать: слишком много в голове вариантов, начиная от простого "нет" и заканчивая таким же простым "да пошел ты". И еще в промежутке где-то вертится мечтательно-жгучее "можно я тебе еще раз врежу?" Тянь будто мысли читает. Подпирает подбородок ладонью, прячет улыбку за тонкими изящными пальцами, жмурится понимающе — бесит-то как, господи — и тихо говорит: — А еще я тебе ресторан твой покажу. Хочешь? И через пятнадцать минут Рыжий рассматривает собственное отражение в лифте, старательно отворачивая от него лицо. А потом идет следом. Потому что — а что еще делать-то? Подземная парковка огромная, поделенная на разноцветные секции, здесь заблудиться можно, даже если знаешь, где твое место. А Рыжий не знает. Ни на парковке, ни вообще по жизни. Смотрит под ноги и голову поднимает, только когда слышит характерный звук открывающихся замков. Тихий такой, уютный. Знакомый. И сдержаться не получается: Рыжий тихо присвистывает и, засунув руки в карманы, какое-то время просто рассматривает. — Шань? — Подожди. Подожди и вообще — отъебись, не мешай. Дай посмотреть. Дай потрогать. Черт, дай лизнуть. Рыжий боком, как краб, неторопливо обходит по кругу смертельно-синий "SLS" и шумно выдыхает, когда машина, повинуясь хозяину, покорно расправляет дверцы-крылья, приглашая в салон. Тянь зовет снова тихо, и Рыжий, собрав ошметки самообладания, поворачивается к нему: — Выпендрила. Тянь отзывается мгновенно: — Не завидуй. У тебя такая же, только серебристая. Была, — смеется тихо, когда на лице Рыжего на пару секунд проносится вся гамма эмоций от удивления до глубокого чувства невосполнимой утраты. Он смеется, а у Рыжего сердце прыгает в горло. Потому что тачку жалко. И мурашки на загривке собираются. Потому что холодно. Больше причин для этаких странных реакций у Рыжего нет, но когда садится в салон и косится на кольцо на чужих пальцах, внутри противно ворочается беспокойство. ...Торговый центр встречает льющейся под потолком мелодией, людским шумом и знакомыми запахами. Рыжий по сторонам головой вертит и едва сдерживается, чтобы от радости на месте не запрыгать: знакомыми. И запахами, и витринами, и, дьявол их раздери, цветами стен и плитки на полу. Здесь, на первом, среди магазинов одежды — огромный продуктовый, если свернуть налево — товары для дома, а за ним — мультибрендовый косметический, из которого несет так, что даже на сквозняке возле входа в носу начинает противно свербить. Тянь, успевший на несколько метров вперед отойти, поворачивается, на ходу стягивая куртку: — Ты чего? И Рыжий засовывает куда подальше неуместную радость: так себе достижение — вспомнить, где ненужные магазины находятся. Хотя... где нужный он тоже помнит. Уверенно идет вперед, обгоняя Тяня, у самого входа бормочет зло, что с покупкой мобильного он и сам справится. — Как хочешь. Я тогда кофе возьму. Тебе как обычно? Рыжий кивает: да. Хочет заорать: блядь, а как обычно? Хочет, чтобы кто-нибудь — кто угодно — объяснил ему, как так получилось, что Тянь знает какой кофе он любит, а он вот — нет. Как так получилось, что вся его нынешняя жизнь — огрызки бесполезных воспоминаний и сведения, полученные от других людей. Но Рыжий, конечно же, не орет. Рыжий только хмуро смотрит в удаляющуюся спину и думает, как его угораздило вляпаться... в это. И хмурится еще больше, когда понимает, что на самом деле становится интересно: а и правда — как? Его постепенно в это болото засасывало или однажды просто снесло, как в кювет с трассы? Девушка-консультант вежливо предлагает ему помочь, и через десять минут Рыжий выходит из салона с новым телефоном, радуясь, что терминалы в магазине оказались бесконтактными: вспомнить пароль от черной глянцевой карты, которая лежит в бумажнике, Рыжий так и не смог. Но спокойнее все равно стало. Не так уж и страшно все, как казалось. Ну не помнит он — и ладно. Он вообще не уверен, что хочет помнить все... это. Главное, что функционировать может нормально: телефон там купить или одежду самостоятельно в шкафу выбрать. Сейчас вот еще узнает, какой кофе любит — и вообще все зашибись станет. Рыжий, подойдя к небольшой кофейне на противоположной стороне торговых рядов, сразу понимает: кофе на сегодня хватит. Кровь в голову бросается горячей, жаркой волной, и Рыжий поправляет ворот на свитере, который вдруг становится слишком тесным, комкает тонкую ткань на груди, сжимая пальцами, и все не может заставить себя подойти ближе или хотя бы глаза отвести. Тянь — возле барной стойки, спиной стоит, опираясь локтем на столешницу, говорит о чем-то с девчонкой в фирменной униформе. Она красивая. Она ставит на стойку два больших бумажных стакана и шутливо шлепает Тяня по руке. Она хохочет. С кофе нужно вообще завязывать: в груди колошматит так, что Рыжий искренне удивляется, почему на него люди не оглядываются: такой грохот в соседнем квартале должно быть слышно. И очень хочет, чтобы этот грохот утих. А еще хочет, чтобы она перестала вот так вертеться, отошла от него и захлопнула свой ярко накрашенный и наверняка не просыхающий от любви рот. Девчонка его наконец-то замечает и вдруг расплывается в широкой искренней улыбке, машет приветливо рукой. И... развернуться и уйти уже как-то глупо, поэтому Рыжий идет вперед. — Привет, Шань! Как дела? Рыжий пожимает плечами: — Нормально. — Я как раз у Тяня спрашивала про отпуск. Определились наконец-то, куда на каникулы едете? Рыжий теряется окончательно, тянет к себе стакан с кофе: — М-м... — Мы еще думаем, — приходит на помощь Тянь. — Но про твою коллекцию магнитиков помним. Мы привезем, да, Шань? И... вообще-то Рыжий не помнит. Ни про магнитики, ни про отпуск, но девчонка двигает к нему вазочку с крошечными шоколадками и снова улыбается. А Рыжему не хочется выглядеть беспамятным придурком. Нельзя же вот так просто взять и выложить все как есть: привет, у меня тут, знаешь, амнезия, я тебя не помню, я даже не помню, какой кофе люблю, и плевать мне на твои магнитики. К тому же, вблизи помада у нее уже не кажется такой вызывающе яркой, и после того, как Рыжий берет шоколадку, девчонка, вместо того, чтобы убрать вазочку на место, двигает ее еще ближе к нему. И все, на что хватает Рыжего, — коротко кивнуть: — Ага. Обязательно. Но выйдя из кофейни, к Тяню поворачивается со злобной гримасой, шипит, едва не прижимаясь лицом к лицу: — Это что еще сейчас было? Про отпуск? Тянь только руками разводит: — Ну... это реальность, Шань. Добро пожаловать. ...Реальность, кстати, сучка злобная. Всегда жестоко мстит тем, кто с ней не считается: с походом в ресторан все складывается из рук вон плохо. Сначала Рыжий просто пялится из окна машины на входную дверь, прикидывая, сколько стоит вывеска над входом в этот кабак. Потом понимает, что там люди, которые знают его и которых не знает он. Проглатывает ком в горле и, затаив дыхание, вылезает из машины. Тянь вперед проходит и, судя по тому, как уверенно идет, он здесь каждый угол знает. Распахивает перед Рыжим дверь служебного входа, пропуская, но обгоняет сразу же, как только заходят внутрь. А Рыжий... Рыжий все пытается дыхание выровнять и чувствует, как топит каким-то диким, ненормальным восторгом: он тоже здесь каждый угол знает. Если Рыжему завязать глаза, а потом раскрутить его на месте, он все равно безошибочно найдет любое помещение. По запахам, по грохоту посуды и гудению вытяжек. Рыжий почти счастлив. До момента, пока перед ним не появляется темноволосая женщина средних лет. Радостно приветствует его, поздравляет Тяня с возвращением и тут же, не теряя времени даром, прямо на весу разворачивает папку, становится ближе, подсовывая Рыжему. — Что мне с этим делать? В горле становится сухо. Рыжий быстро перебегает глазами от нее к Тяню и обратно. Тянь молчит. Сердце колотится. Темноволосая смотрит вопросительно. — Шань? Нам нужно сегодня определиться, иначе не успеют установить до начала новогоднего дурдома, а у нас каждый день расписан. Ну так что? "Файрбокс" или "Пламя"? — "Пламя". У "Боксов" температурные датчики иногда глючат, — не раздумывая, отвечает Рыжий и тут же замолкает, приоткрыв рот. С ужасом думает, что за херню он сейчас сморозил. А потом: да нет же, правильно все, у "Боксов" и правда с датчиками проблемы. Темноволосая деловито кивает: — Ага, отлично. Я тебе еще хотела показать меню для банкетов и варианты оформления зала, вчера приезжали из дизайн-бюро, сегодня прислали первые наброски и... ...И Рыжий умоляюще смотрит на Тяня — все, дальше только пустота в голове. Тот реагирует мгновенно: — Янлин, извини, Шаню нужно кое-что взять, мы только поэтому зашли. А вообще, мы очень-очень спешим. Рыжий согласно кивает сначала на слова Тяня, потом на предложение Янлин прислать ему все по электронной почте. А через секунду вылетает через служебный вход, всем телом врезаясь в дверь, останавливается на крыльце, жадно хватая ртом морозный воздух. — Шань? — Тянь следом выходит, спускается по ступеням, чтобы глаза на одном уровне были. Голос у Тяня обеспокоенный. — Куда ты? Ты же не посмотрел ничего. Рыжий головой трясет: ничего, мол, так — подышать вышел, душно мне в этом кабаке. Беда в том, что Рыжему во всем мире душно, будто весь кислород выкачали. И холодный воздух обжигает легкие, кусает за щеки и веки. Рыжий пару шагов вперед делает, обходя Тяня, сглатывает образовавшийся в горле ком. Господи, блядь. Банкеты, меню, оформление зала. Документы, персонал, планирование. А все, что он помнит, — гребаные духовки. Холод за веки кусает сильнее. Рыжий поворачивается резко, чувствует, как в груди резко сжимается, а разжимается уже с криком: — Куда я?! Блядь, да я не знаю "куда я"! Я вообще не знаю, кто я! И кто эта баба с папкой. И девчонка в кафе. Я не помню мужа собственной матери. Тебя не помню! И вот это все, — Рыжий тычет пальцем в ресторан, — я тоже не помню. Я даже пароль от карты не помню! Я... — Пятьдесят два семнадцать, — ровным голосом Тяня глушит неожиданно сильно. — Баба с папкой — Янлин, управляющая рестораном и твоя правая рука. Девчонка в кафе — Джили, мы болтаем с ней иногда, когда приезжаем за покупками. А меня ты знаешь еще со школы. Спрашивай, Шань. Я расскажу. Вот так вот. Ни тебе едких шуточек, ни обидных подколов. И голос у него спокойный и честный. И дышать становится легче. Рыжий зло трет лицо и отворачивается. Дышит носом, вдыхая глубоко и выдыхая медленно. Трет ладонью область солнечного сплетения, комкая свитер. Простой жест. Как пальцами по столу барабанить или раз за разом щеку прикусывать. Простой жест, ничего особенного, а у Рыжего вдруг все внутри обмирает. В голове бьется неясное, острое: где, черт, где?.. И Рыжий чувствует, как от лица отливает кровь, а пальцы вмиг становятся ледяными. Тянь, стоящий напротив, на этот жест смотрит почти завороженно. Выдыхает порывисто, коротко облизывает губы: — Оно дома, Шань. Я его в ванной оставил. — Что дома? — спрашивает Рыжий. Думает: ну конечно — дома. Конечно — в ванной. Видел же утром. Думает: да ну, вот еще... сдалось ему это говно на веревочке. Прячет руки в карманы, крепко стискивая подкладку, цедит сквозь зубы: — Поехали отсюда. ...Реальность — злобная сучка. По местам все расставляет быстро. Лупит наотмашь простыми фактами, от которых уклониться не получится, как ни изворачивайся. Факт первый: несмотря на огромную площадь лофта, стен в нем практически нет, а значит, и надежды на уединение — тоже. Факт второй: Тянь все еще любит тушеную говядину. Рыжий не собирался. Пусть хоть с голоду сдохнет, ему-то что. Но был еще промежуточный факт: у Тяня на ноутбуке хранятся фотографии. Совместные. Которые он предложил показать. И Рыжего на кухню снесло, как ураганом сдуло. Говядина так говядина. Рыжий, повиснув на дверце, долго изучает содержимое холодильника, тщательно моет овощи, раскладывает на столешнице рядом с разделочной доской и, не задумываясь, распахивает шкаф. Довольно улыбается, когда сковородки обнаруживаются именно там. Он даже знает, какая из них — его любимая. И нож свой любимый тоже знает: вот же он, на магнитном держателе, с широким лезвием и тяжелой деревянной ручкой. Идеально в ладонь ложится. И режет идеально. Рыжий застывает, глядя на морковь, которая распадается на разделочной доске на абсолютно одинаковые по толщине кружки. Это как так? За несколько секунд, с вот этим не человечески быстрым тум-тум-тум-тум ножа о доску — как? Рыжий хмурится и тянется еще за одной: прикольно же. Разминает шею, делает глубокий вдох, покрепче сжимая нож и... — Ух ты, — выдыхает Рыжий, после очередного "тум-тум" и еще пары искрошенных морковок. Тянь, бесшумно появившийся на кухне, с интересом на разделочную доску косится: — Это вместо говядины? — Нет, — трясет головой Рыжий, — нет, смотри, че могу. Морковка распадается на тончайшие пластинки под очередное "тум-тум". Рыжий к Тяню поворачивается с широченной улыбкой, мельком успев подумать, что не помнит, когда научился вот так щериться от уха до уха. — Видел? И Тянь с готовностью кивает: — Ага. Примерно пару тысяч раз. Но ничего, я могу и еще посмотреть, ты продолжай, если нравится. С мясом, кстати, попробовать не хочешь? — смеется тихо, натыкаясь на колючий взгляд, и продолжает уже серьезно. — Это память тела, Шань. — Что-что это? — Память тела. Доктор Зиан предупреждал, что такого будет много. Простые привычные действия никаких сложностей не вызывают. Морковку там порезать, побриться или машину водить. Не думаешь, просто делаешь. Понятно? — Угу. Наверно. Рыжий не уверен. У Рыжего есть сомнения. Но когда мясо на плите доходит до готовности, а Тянь расставляет на столе посуду и они вместе садятся за стол, Рыжий чувствует, что ему кусок в горло не лезет. Наблюдает за Тянем исподлобья, готовый в любой момент уткнуться в тарелку, и все не может понять, что его так напрягло. Кроме того, что они сидят за одним столом. Тянь после первого куска расплывается в блаженной улыбке, хмыкает тихо, закатывая глаза к потолку. На еду набрасывается жадно и изредка жмурится от удовольствия. И Рыжий, хоть и не собирался с ним разговаривать, не удерживается: — Че, в Штатах коров нет? — В Штатах тебя нет, — с набитым ртом отвечает Тянь и возвращается к мясу. — Там еще осталось? — Осталось. Сам Рыжий жует без аппетита, хотя надо признать — получилось вкусно. Получилось совсем как он помнит, только еще лучше. Получилось, как если бы он на протяжении нескольких лет совершенствовался, экспериментируя со специями и временем приготовления. Рыжий долго гоняет по тарелке пропаренный ломтик моркови. Память тела, значит... — Я на работу хочу. Тянь откладывает приборы, хмурится задумчиво: — Вряд ли это хорошая идея. — Нормальная идея. — Шань, ты сегодня оттуда сбежал. А Зиан говорит, что тебе противопоказаны нервные нагрузки. Может, через пару недель, когда ты отдохнешь... — Завтра, — Рыжий с грохотом ставит чашку на стол. — Раз уж мое тело помнит больше, чем я, значит, и на работу ходить может. И ерзает, поджимая ноги под стул. До Рыжего наконец-то доходит, что не так: Тянь босиком. И он босиком. А места под столом не то чтобы много. И черт знает, что его дурное тело еще может вспомнить.

***

Рыжий, склоняясь над раковиной, плещет в лицо холодной водой. — Ненавижу. Косится на висящую на крючке цепочку с кольцом. Ужас какой. Пиздец какой, а. Еще ночью начался и сегодня вот, поутру, продолжается. Рыжий вчера в душ ушел, а когда вернулся, обнаружил Тяня, развалившегося на его диване. Тянь, тоном не терпящим возражений, заявил, что Рыжий теперь спит на кровати: у него травма головы, ему комфорт нужен. Комфорт в виде горы сваленных в изголовье подушек, мягкого, легкого одеяла и... запаха. Рыжий сначала и значения не придал: ну пахнет тут этим мудаком и пахнет. И черт бы с ним. Не сильно же. Едва уловимо. Будто невидимая нить от соседней подушки тянется: вот она есть, а вот исчезает, растворяется, стоит только головой слегка повести. И появляется снова. Рыжий сначала и значения не придал: вытянулся посередине кровати, раскинув руки и ноги, и решил, что тут и правда удобнее. Полежал, глядя в потолок, поворочался с бока на бок, стараясь устроиться поудобнее. Через пару часов, вдоволь накатавшись по этому траходрому, взбесился и улегся на правую половину. Кто бы подумать мог: в тишине, в темноте, запахи сильнее ощущаются. Ощущаются так, что на составляющие раскладываться начинают. Лимон и мята. Полынная горечь. А потом кедр и кофе. И что-то еще: убийственно-ядовитое, цветочное, оглушающее уже на выдохе, и никак его не поймать — оно только дразнится. И Рыжий взбесился пуще прежнего. И еще через час, измучившись окончательно, со злостью дернул к себе одну из подушек, притягивая к животу и утыкаясь носом. Жасмин, сука. И срубило как общей анестезией. Рыжий даже проснулся в той же позе: на боку и с подушкой в обнимку. Спросонья потерся о нее щекой, зажмуриваясь крепче и вдыхая глубже. Сам не понял, что сделал. А когда понял, отшвырнул брезгливо и с кровати подскочил так, словно мягкий матрас вдруг шипами вывернулся. И теперь Рыжий плещет в лицо холодной водой, серьезно смотрит в золотистые глаза в зеркале, упираясь руками в края раковины. — Ненавижу. А потом открывает навесной шкаф, достает квадратный флакон из толстого темного стекла, снимает такую же черную квадратную крышку и осторожно тыкается в нее носом. Ну... ничего особенного, вроде. Член встает, но это тоже ничего. Утро же. Не на запах же. Рыжий, выйдя из ванной, одевается за пару минут, натягивает куртку, демонстративно не замечая наблюдающего за ним Тяня. Тяня, который уже успел не только одеться, но, судя по запаху с кухни, еще и завтрак приготовить. Тяня, который быстро засовывает в карманы мобильный и бумажник: — Я довезу. — Не довезешь. — Я правда могу... — Не можешь. Тянь за спиной выдыхает раздраженно: — Тогда такси вызови. — Не вызову. — Черт, ты хоть шарф возьми. — Не возьму. — Шань... — Не Шань! — уже у порога орет Рыжий и громко хлопает дверью. В лифте прижимается макушкой к стене и прикрывает глаза: какой же все-таки пиздец. И все хуже и хуже становится. Потому что на улице без шарфа холодно, в подземке — тесно и душно, а уж на подходе к ресторану и вовсе паникой кроет. Так себе была идея. Что он скажет-то? Что он там делать будет? Рыжий во внутреннем дворе останавливается, переминается с ноги на ногу. Зря Тянь курить бросил, ох, зря. Сегодня Рыжий с удовольствием стянул бы у него пару сигарет. Лучше — полпачки. Чтобы было чем занять себя, пока стоит здесь и чувствует, как уши ледяными становятся. Чтобы ядовитым дымом собственную нерешительность оправдать. Телефон в кармане тихо вибрирует, и Рыжий вытаскивает его едва ли не с радостью: что бы там ни было — кто бы там ни был, — отличный повод остаться тут еще ненадолго. Входящие в "вичат" одно за другим валятся. Трубка жужжит в руках, не умолкая, и Рыжий неожиданно для самого себя улыбается: это же совсем, как десять лет назад, когда Тянь строчил сообщения по сто раз на дню. Раздражая. Надоедая. И иногда, очень, очень редко — практически никогда, но все-таки, — успокаивая. Когда дела шли совсем плохо и казалось, что все его будущее — череда безнадежных "завтра", которые будут нестись, набирая обороты от плохого к худшему. Рыжий тогда ни с кем не общался, часто злился и много дрался. От Рыжего тогда предпочитали держаться подальше. Все, кроме Тяня. Тяня, который дня не мог прожить, чтобы тупыми шутками и подколами обидными до белого каления не довести и которому нужно было быть близко настолько, что становилось трудно дышать. Тяня, который дня не мог прожить, чтобы не оставить на теле новую отметину, к вечеру расцветающую бордово-синим, и который оказывался рядом каждый раз, когда Рыжий ввязывался в настоящие неприятности. Будто по запаху находил, чтобы прикрыть спину или перехватить чужой кулак, летящий в лицо. Тянь всегда был странным. Рыжий полную грудь воздуха набирает прежде, чем первое сообщение прочитать. Мало ли, что там... ...Фото. Его, Рыжего. Крупный план на фоне размытых контуров столов и стеллажей из нержавейки — кухня ресторана. Скрещенные на груди руки, небрежно расстегнутые верхние пуговицы на белоснежном кителе и спокойная, почти умиротворенная улыбка. Подпись внизу экрана: "Ты любишь готовить". И уголок губ сам собой вверх дергается. На следующем фото он снова в белом, но без улыбки. Стоит за длинной деревянной столешницей, слегка нахмурившись и опустив глаза. В руках нож с широким лезвием. На доске выгравировано короткое, яркое "мастер". И у Рыжего дыхание перехватывает: не то от надписи этой, не то от понимания, что это не случайное фото. Может, для какого-то рекламного буклета или полосы в путеводителе для туристов. Слишком профессионально выполнено. Слишком Рыжий на нем хорош. И совсем не похоже, что он сейчас начнет что-то резать. Скорее уж, выверенным движением всадит лезвие в дерево и начнет неторопливо расстегивать пуговицы на рубашке. Рыжий тихо хмыкает: интересно, как его уговорили на этот секси-образ с ножом в руках? "Ты лучший" — убеждает подпись под фотографией. И Рыжий прикусывает губу, открывая очередное входящее. Еще фото, но намного проще. Теплое, искреннее, настоящее: взлохмаченный Рыжий с порозовевшими щеками и рядом с ним люди в фирменной униформе ресторана. Все стоят близко, и совершенно невозможно понять, кто там кого обнимает. Рыжий в самом центре, рядом — Янлин: одной рукой прижимает к боку толстую желтую папку, а другой — прижимает к себе Рыжего. А он почти душит предплечьем какого-то щуплого парня справа от себя. Широкие улыбки и бокалы в руках. Странное фото. "Тебя все любят" — объяснение тоже странное. Рыжий потерянно оглядывается вокруг. У Рыжего с пониманием ситуации совсем фигово. Во-первых, на всем белом свете есть только один человек, который его любит. И это не заслуга Рыжего. Это — заслуга материнского инстинкта. Во-вторых, на хрена он это делает? На хрена роется в фотках, выбирая самые яркие, и шлет ему, уместив объяснения в пару слов внизу экрана? Рыжий последнее открывает. Фото нет, только текст: "Хорошего дня. Не ссы". И Рыжий, фыркнув, убирает телефон в карман и идет ко входу. Не то чтобы он теперь совсем не ссыт, нет. Просто теперь не настолько, чтобы и дальше отмораживать уши, стоя под дверью. ...Втянуться в работу оказывается неожиданно просто: Янлин караулит его в коридоре, и, стоит Рыжему перешагнуть порог, подхватывает под руку. Быстро рассказывает, что Тянь звонил, что вчера она ничего не знала и ей очень жаль, что она подсунула ему те документы и, если он хочет, можно отменить закупку. Улыбается, когда Рыжий качает головой и говорит, что про духовки он, к счастью, все помнит. — Отлично. А меня? — она слегка запрокидывает голову, заглядывая в глаза и досадливо кивает. — Ясно. Я думаю, нам нужно выпить за знакомство. Хотя бы чаю. А потом, сидя за столом напротив в его кабинете, на протяжении пары часов, до хрипоты рассказывает обо всем, что он хочет знать. Рыжий слушает, листает неторопливо наброски с вариантами новогоднего оформления помещений, старается запомнить даты запланированных банкетов и важную информацию о клиентах. В основном корпоративные заказчики. Гулянки планируются масштабные, с размахом. И когда Янлин заканчивает, Рыжий чувствует себя выжатым досуха. В голове каша, надежды на то, что он с этим справится, нет. А день только начался. Рыжий задумчиво елозит пальцем по столешнице, трогает ручки в подстаканнике, косится на закрытый ноут на столе. — А на кухню можно? — Конечно. Ты там обычно большую часть дня проводишь, — Янлин улыбается, — здесь тебя почти не бывает. Бумажки — это моя забота. Рыжий думает, что она милая. Особенно после того, как Янлин совершает чудо и каким-то образом делает так, что все сотрудники, с которыми ему приходится контактировать, ведут себя, будто ничего особенного не случилось. Разве что начинают почти одинаково: "Я — Лей, старший повар горячего цеха" или "Привет, рада, что с тобой все хорошо, я — Сами, администратор". Никто не смотрит на него как на сумасшедшего. Никто не смотрит со злорадством, типа: ага, у руководства кукушка уехала, танцуем, ребят. Они все милые. И никто к нему особо не лезет. Не пытается поговорить. Разве что когда он начинает растерянно озираться, не зная, где лежит нужная вещь, кто-то из них непременно роняет "Шань, вон там" и улыбается. И становится легче. В сложное Рыжий не лезет, потому что не помнит, с какого бока в него вообще лезть. Ограничивается простыми вещами вроде резки овощей и приготовления соусов. Но в итоге — да, становится легче. И в конце дня Рыжий не удерживается: прямо спрашивает у Янлин, как она их заставила. — В смысле заставила? Янлин с таким искренним изумлением смотрит, что Рыжий только головой качает: — Ладно, забей. Неважно. И выйдя на улицу, идет неторопливо, утрамбовывая хрустящий снег под ногами и прошедший день в голове. Останавливается, всего-то на десяток метров отойдя, и возвращается, заходя за угол и приваливаясь спиной к стене. Куда теперь-то? Что теперь? Холодно и тоской топит. Персонал в ресторане хоть и доброжелательный, но... себя не обманешь — чужие все. Рыжий привычно трет грудь ладонью, уже даже не пытается себя остановить. Он сегодня постоянно так делает: когда не знает, где нужное кухонное приспособление искать или когда напрочь не въезжает в управленческие термины, которыми с легкостью оперирует Янлин. Достает из кармана куртки мобильный, заходит в телефонную книгу. Хотя что там смотреть: мама, Янлин, Хэ Тянь. С Янлин все ясно, с матерью он поговорил трижды и столько же раз соврал, что у него все хорошо. Рыжий глаза прикрывает и прижимает телефон к уху. Не то чтобы этот вариант правильный. Он просто единственный. Тянь отзывается сразу же, после первого короткого гудка. Зовет по имени почти испуганно. И Рыжий вместо того, чтобы ответить, только жмурится. — Шань, эй! Случилось что-то? "Случилось, — думает Рыжий. — Случилось, блядь: мне, кроме тебя, звонить некому". — Нет. Нормально все. Я просто... — и задыхается, замолкает, не зная, как продолжить. Но Тяню не надо, чтобы он говорил. Тянь зовет тихо по имени, и голос его — спокойный, ровный — заставляет крепче телефон сжимать. Заставляет держаться за эту гребаную трубку, как за единственное, что упасть не дает. — Не уходи никуда, ладно? Я в двух минутах, сейчас буду. — Ладно, — соглашается Рыжий и, когда знакомая машина тормозит у входа, идет к ней, не задумываясь. Распахивает дверцу и застывает, сонно смаргивая на пассажирское место. На сиденье, обернутые бумагой в несколько слоев, лежат белые розы. Аккуратный такой, лаконичный букет. Рыжего аж на пару шагов назад отбрасывает. То ли от лаконичности этой, то ли от улыбки Тяня. Рыжий жадно ртом воздух хватает, понимая, что ни одно известное ему ругательство весь спектр эмоций передать не сможет. — Ты прикалываешься? — шипит Рыжий, чувствуя, как вспыхивает лицо. — Нет, ты точно прикалываешься надо мной! Че это за херня? И улыбка на лице Тяня меркнет. Тянь смотрит сначала удивленно, а потом виновато отводит глаза. — Черт, Шань. Я просто думал, у тебя сложный день. А это твои любимые и... И Рыжий окончательно теряется. Его любимые? Розы, блядь, любимые? И как они от сложного дня помогают? Что с ними делать-то? Настоять на спирту и сожрать? Рыжий сглатывает через силу, сгребает хрустящий крафтом букет и, сев в машину, укладывает на колени: не выкидывать же. Тянь молчит. Рыжий хочет сдохнуть. А потом боковым зрением замечает, как Тянь всем телом вздрагивает несколько раз. Придушенно хрюкает, отворачиваясь от Рыжего и, не сдержавшись, все-таки смеется. — Шань, если я когда-нибудь куплю тебе цветы, это будет что-нибудь брутальное. Ну знаешь, мексиканский кактус или там, баобаб. — А это? — Для Джии. Хочет убедиться, что с тобой все в порядке. Она нас на ужин ждет. Я обещал, что заедем. Заедем? И Рыжий кивает, аккуратно укладывая цветы на коленях: не пропадать же добру.