Амнезия

***

Хороший получается вечер. Хороший. По-домашнему теплый и спокойный. Рыжий поначалу слегка теряется, когда понимает, что не в ту сторону едут, а потом расслабляется, успокаиваясь: ну конечно, не в ту. Дом теперь в другом районе. Да и сам дом другой. Дом другой, а пахнет в нем совсем как раньше: выпечкой, свежезаваренным чаем и кондиционером для белья. Пахнет теплом и материнской заботой. Рыжий оглядывается, рассматривает все с любопытством. Еще с большим — рассматривает Кинга, который встречает их у порога вместе с Джией. Тянь правду сказал: выглядит нормальным. У него седина на висках, глаза светлые, добрые, и, пожимая Рыжему руку, улыбается он тепло и искренне. Джия по очереди обнимает обоих, довольно утыкается носом в цветы: — М-м, мои любимые. Спасибо. Они на самом деле любимые: такие вот мелкие розы бело-кремового цвета — Рыжий знает. Тянь теперь тоже знает. Рыжий не помнит, как его угораздило впервые притащить этого придурка в свой дом. Не помнит, когда и почему его мать начала смотреть на этого придурка с такой нежностью и обнимать как родного. И уж точно не помнит, почему это совсем не бесит. Но не бесит. Рыжий вообще с трудом глаза от этих двоих отводит, улыбается слегка растерянно, думая, что ответить, когда Джия спрашивает как дела. Тянь реагирует быстрее. За спиной Рыжего сообщает Джие громким шепотом: — Он постоянно ругается матом и отказывается надевать шарф. Рыжего аж на месте разворачивает: серьезно, блин? И... нет. Не серьезно. У Тяня в глазах веселье плещется, а как только Джия на пару шагов отходит, Тянь и вовсе в детство впадает: глядя на хмурую рожу Рыжего, совершенно по-ребячески высовывает язык и скашивает глаза к переносице. Рыжий еле сдерживается и то только потому, что успевает вовремя прикусить до крови щеку. Говорит себе, что ничего смешного в этом нет. Прикусывает щеку еще раз: так оно надежнее. Идет следом за остальными, пытаясь по запаху определить, что приготовила Джия, и рассматривая гостиную. Уютно и чисто. У Джии всегда так было. Даже в самые тяжелые времена как-то получалось создавать в доме спокойную, расслабленную атмосферу. За ужином к нему, к счастью, никто не лезет, не задает неуместных вопросов, но и делать вид, что ничего не случилось, они не пытаются. Темы для разговора только нейтральные, ни о чем по сути, но фальшиво это не выглядит. Выглядит так, словно для них — всех троих — очень важно, чтобы Рыжий не чувствовал себя потерянным придурком. Джия на снегопад жалуется, не любит она зиму и холод, с гордостью говорит о повышении Кинга — он теперь глава отделения, и с искренним любопытством просит Тяня рассказать про Нью-Йорк. И он рассказывает, делится впечатлениями, описывая все ярко и красочно, и Рыжий в какой-то момент ловит себя на том, что уже несколько минут наблюдает за ним, не отрываясь. За ним интересно наблюдать. Сам Рыжий говорить поменьше старается. О чем ему говорить-то? Похвастаться, что вчера сам нужный магазин нашел, а сегодня весь день строгал овощи? Лучше уж Тяня слушать. У него вон как хорошо получается. И про город, и про океан, и про людей. Неловкий момент случается только один. Джия, уже допивая чай, прищуривается внимательно и хмурится, а потом все-таки не выдерживает: — Милый, что у тебя с губой? И Тянь на мгновение теряется. Он, оказывается, иногда тоже так может: замереть с приоткрытым ртом и не находить нужного ответа. Но собирается быстро и, переглянувшись с Рыжим, небрежно пожимает плечами: — Косяк... В смысле, дверной. Шел ночью в туалет, и он буквально выпрыгнул на меня из темноты. — Верю, — усмехается Джия и досадливо цыкает на Рыжего, укоризненно качая головой. Неловкую паузу гасит Кинг: с зашкаливающим энтузиазмом просит Тяня помочь с установкой какой-то программы на компьютере, и когда эти двое уходят, Рыжий вздыхает с облегчением: в этом сошедшем с рельсов мире Джия — единственное, что всегда будет простым и понятным. Рыжий по одной забирает у нее вымытые тарелки, елозит по ним полотенцем и, аккуратно составляя на сушилку, заверяет, что с ним все в порядке и чувствует он себя просто отлично, обещает через пару дней обязательно показаться врачу и в точности выполнять все его указания. Искренне говорит, что ему нравится ее новый дом и новый муж, что он рад, что у нее все хорошо, и когда Джия тянется к нему, чтобы обнять, обнимает в ответ. — Как ты? — спрашивает Джия, заглядывая в лицо. — Не знаю. Нормально. Просто на правду не похоже. Все теперь по-другому. — Ты про Тяня? — кивает в сторону гостиной Джия. — Не знаю. Не только. Ресторан этот. Мам, ты видела?.. — Рыжий замолкает, отстраняясь. — Конечно, видела. Я сегодня, пока там был, вспоминал "Дикого орла". Джия фыркает: — Да уж, отличается существенно. Эту тошниловку, кстати, снесли. Лет пять назад. Там теперь большой торговый центр. А ты оттуда уволился, еще когда в школе учился. — Вот как, — задумчиво тянет Рыжий, — то есть, хватило меня ненадолго? Оно и неудивительно на самом деле. Рыжий отлично помнит, как в первый рабочий день летел туда как на крыльях: несмотря на то, что Рыжий был несовершеннолетним, его приняли на должность помощника повара. Счастье Рыжего кончилось раньше, чем рабочий день: повар забегаловки — потный мужик с трехдневной щетиной — с гордостью сказал Рыжему, что у них тут все как полагается. А потом пришлепнул кулинарной лопаткой таракана, не вовремя вышедшего из-за плиты, и этой же лопаткой лихо перевернул жарящуюся на противне котлету. Рыжего чуть не стошнило. Но деньги тогда нужны были позарез. Они всегда были нужны. Спасибо папаше, который больше всего на свете любил алкоголь и азартные игры. Рыжий помнит, как однажды к ним в дом завалились трое здоровых бугаев с бандитскими рожами и долго говорили с Джией за закрытой дверью. Она после их ухода сидела в полной прострации, уставившись в одну точку, а потом резко встала, выгребла с антресолей вещи, которые остались от отца, и сожгла их на заднем дворе в огромной металлической бочке. Возможно, от этого стало легче, вот только долги никуда не делись, и на их погашение уходило почти все, что зарабатывала Джия. Денег не хватало катастрофически, дом, в котором они жили, оказался в залоге, проценты росли день ото дня, и просвета во всем этом не было видно никакого. Поэтому воротить нос от работы не приходилось. Таракан, так таракан. Подумаешь. Тоже, все-таки, мясо. Рыжий вспоминает сияющую хромом кухню своего ресторана и едва уловимо пробивающийся запах моющего средства, белоснежную, выглаженную до хруста униформу персонала и свой собственный поварской китель с фирменной нашивкой. Самый страшный кошмар Рыжего не сбылся: тогда, в шестнадцать, он был уверен, что в заведение лучше, чем забегаловка с тараканами, его не возьмут никогда. А теперь... а сейчас... всего за десять лет, да? — Мам, — нахмурившись, спрашивает Рыжий, — когда мы рассчитались с долгами? — Давно, милый. — Джия отступает на пару шагов и слишком усердно трет губкой идеально чистую тарелку. Внутри противно скребется тревога. — Мам? — Очень давно. Ты еще в школе учился. И внутри скребется сильнее. Рыжий Джию за предплечье перехватывает, тянет осторожно, но настойчиво, заставляя повернуться. Молча в лицо заглядывает. И Джия вздыхает раздраженно, дергает уголком рта: — Хэ Тянь помог. Рыжий сначала даже не понимает. Что значит "помог"? Как он мог помочь? Ему тогда было всего-то на год больше, чем Рыжему. — Как помог? — сипло спрашивает Рыжий. Трое бугаев, которые заваливались ежемесячно к ним в дом, совсем не были похожи на тех, кого может убедить какой-то пацан. На таких ни просьбы, ни уговоры не действуют. Таких ничем не убедишь, кроме очередной выплаты. Рыжий резко назад отшатывается, чувствует, как в ушах начинает противно гудеть. Головой трясет, как если бы это помогало дурные мысли отогнать, и неверяще смотрит на растерянную Джию: — И ты взяла? — Шань... — Мам, — голос звучит на удивление спокойно, хотя внутри все от злости клокочет, — ты взяла у него деньги? — Нет. Я не знала. Не врет — Рыжий знает. Она никогда не врет. И деньги бы она никогда не взяла. Даже если бы в обмороки от переутомления падала — не взяла бы. Она всегда такой была, сколько Рыжий помнит: гордой, несгибаемой и бескомпромиссной. Такие подачек не принимают. Джия к навесному шкафу тянется, достает полупустую пачку сигарет, закуривает неторопливо, включая вытяжку. — Ты тоже не знал. Просто однажды те трое пришли, вернули закладную на дом и сказали, что мы им больше ничего не должны. Что твой отец все выплатил. Извинились — ты представляешь, извинились — за неудобства, ушли и больше не возвращались. Мы с твоим отцом не общались и... ох, Шань, да плевать мне было, как он это сделал, понимаешь? Я просто не могла поверить, что все это наконец-то закончилось. Они тебя чуть не убили однажды. — Я не помню. — Я зато помню. Тебе было семнадцать, и вы встретились в каком-то переулке, и... — Джия затягивается глубоко, зябко передергивает плечами. — Мне позвонил Тянь и сказал, что ты в больнице с сотрясением. Вы с ним тогда кое-как общались уже. А потом эти трое пришли и сказали, что все выплачено твоим отцом. О том, что это не он, мы узнали только через два года, когда он из тюрьмы вышел, пришел к нам и оказалось, что про деньги он ничего не знает. — Ясно, — кивает Рыжий. Что ж тут не ясного. Теперь-то все понятно. И им домой пора. Рыжий устал. Он так и говорит Джии, старательно отводя глаза. Старательно игнорирует ее беспокойство и разочарование Кинга, что уходят так быстро. Старательно игнорируя Хэ Тяня по дороге домой. Полностью. И Тянь, пару раз попытавшись заговорить и не получив ответа, наконец-то оставляет его в покое. Тоже — полностью. Смотрит на дорогу и молчит. Прямо так, как Рыжий хотел. Вот только получается еще хуже. Внутри закипает, клокочет, рвется наружу злым и невысказанным. Не выдерживает Рыжий уже в лифте. На подкорке жужжит мысль, которую он никак не может поймать. Лифт, зеркало, кнопки, какая-то тележка и Тянь. Рыжий нервно облизывает губы: — Мы с тобой когда-то в лифте застряли? Тянь смотрит растерянно, явно не ожидал, что он заговорит: — Что? — Было такое или нет? — Ты имеешь в виду — случайно застряли? — А как еще можно в лифте застрять? — Ну-у... Тянь губу прикусывает, отворачиваясь, и Рыжий понимает: можно. Можно, блядь. И это окончательно выбивает из равновесия. Рыжий из кабины вылетает пулей и, зайдя в квартиру, раздевается, психовано дергая рукава куртки, и раз за разом старательно прикусывает язык. Завтра. Завтра, прямо с утра. Первым делом, как только на работе окажется, начнет просматривать объявления, найдет агента и свалит. В съемную квартиру, в гостиницу, к черту на кулички. Куда угодно, лишь бы подальше. Во рту противный медный привкус появляется. Да и пусть, черт с ним. Главное сейчас молчать, не поднимать эту тему, не обсуждать. Не думать. Только не думать не получается, особенно когда Тянь вот так смотрит. Как насквозь, сука. Как рентгеном. Как будто знает, видит, как ему херово. А ему и правда херово. Потому что: вот оно, значит, как. Почему только сам не догадался. Он-то, дебил, для их совместной жизни все причины искал. А нет никаких причин. Только следствие. Рыжий руки на груди скрещивает, прищурившись, наблюдает, как Тянь убирает пальто в шкаф и следом за ним — брошенную как попало куртку Рыжего. И сдержаться не получается: — Так значит, я тут бабки отрабатываю? Тянь лицом поворачивается, морщит непонимающе лоб: — Что? — То! Долги наши с матерью, машина, кабак этот — и мы с тобой. Ну надо же, как все сложилось. Давай, расскажи, ты же все мне что-то рассказать порываешься. Вот и расскажи: что за жопа была у меня с деньгами, что я на это повелся, а? Рыжий на крик срывается и даже не замечает. Зато замечает Тянь. Смотрит на него, приоткрыв рот и изламывая брови: — Ты сейчас о чем? — О тебе. — Рыжий подходит ближе, тычет пальцем в грудь, чувствуя, как стучит в висках, и весь мир в красный окрашивается. — О деньгах твоих. У тебя же их всегда завались было. На все всегда хватало, да? Что хочу, то и покупаю, да? Меня ты тоже купил? Кровь у Тяня от лица отливает резко: сначала скулы белеют, потом губы. И за руку он Рыжего перехватывает тоже резко. Сжимает так, что наверняка синяки останутся, и Рыжий совершенно уверен: он сейчас получит по роже. Он-то этот тяневский взгляд как никто знает, еще со школьных времен. А потом хватка на запястье слабеет. Потом злость в глазах — гаснет. И все, что делает Тянь, — перехватывает его руку удобнее, скользит ниже, захватывая кулак Рыжего в ладонь, и гладит большим пальцем по пястью. И от прикосновения этого становится больнее, чем от удара наотмашь. Прикосновение это — теплое и ласковое — сквозь кожу в кровь просачивается, бьет в голову, под колени, под дых, превращая в растерянную тряпичную куклу. Рыжий не выдерживает: дергает руку, вырываясь, отступает на пару шагов, не зная, куда глаза деть. Куда себя деть. Тянь отпускает легко, смеется тихо и искренне: — Ух ты, а так можно было? А я-то, дурак, таскался за тобой четыре года. Исчезает из поля зрения, уходя вглубь квартиры. Судя по шелесту, переодевается, потом заставка на ноуте тихо тилинькает. А Рыжий трет лицо ладонью и хочет провалиться сквозь землю. Уши горят и лицо горит. И на душе паршиво. И дебилом он себя чувствует полным, потому что понимает, что сорвался и выдал, не подумав, какую-то херню. Неправдоподобную и оскорбительную для обоих. И еще Рыжему интересно: что, правда — четыре года? Интересно настолько, что Рыжий идет следом, но на Тяня, сидящего за столом, поглядывает с опаской. Тот сразу же от ноутбука отрывается, окидывает взглядом с головы до ног и говорить начинает спокойно и четко. Как гвоздь в темечко забивает: — Если бы у меня были проблемы с деньгами, Шань, ты бы вывернул все карманы, продал все ценное, что у тебя есть, и отдал бы мне. И последним куском хлеба поделился бы. Извини, что расстраиваю, но у тебя теперь как-то так. А у меня так было и тогда, в семнадцать. Я на самом деле помог, но я никогда ничего взамен не просил. Ты, правда, сам вызвался отрабатывать. — Тянь, на ошарашенный взгляд Рыжего натыкаясь, глаза закатывает. — Да жрать ты меня учил готовить, расслабься. Два раза в неделю, с семи до девяти. Долго, несколько месяцев: у меня не особо получалось. А ресторан этот твой — ты у Чэна денег занял, не у меня. Принципиально. И, кстати, вернул уже. Полегчало? Весело говорит. Устало, но весело. Вертится в кресле на колесиках из стороны в сторону, отталкиваясь ногами от пола. — А тачка? — зло спрашивает Рыжий. — Тачка... — Тянь, вмиг нахмурившись, крутиться перестает и вообще становится очень серьезным. — Черт, Шань. Ну, на тачку ты и правда насосал. Рыжий почти глохнет, застыв посреди комнаты неподвижным изваянием, и чувствует, что если его сейчас ткнуть — легонько совсем, кончиком пальца, — он просто рассыплется на части. Кровь в голову бросается жаркой, убийственной волной, колотится в висках, в ушах, в затылке, отдается дрожью в руках. Рыжий все пытается сделать вдох и не может. А потом Тянь крепко сжимает зубы — на щеках желваки проступают. Крепко сжимает губы — белеют, почти так же, как минуту назад от злости. Но все-таки не сдерживается: смеется, головой качая. — Ты сегодня у Янлин не спросил, сколько твой кабак приносит за год? Ну так, чисто из любопытства? Завтра спроси. Глядишь, отпустит. Усмехается, склоняя голову. Ждет, пока до Рыжего дойдет. А Рыжий смотрит на эту улыбку, на расслабленную позу и отчетливо ощущает: все, накрыло. Накрыло так, что прямо сейчас, сию же секунду нужно или бежать, или драться. Просто чтобы от уровня адреналина в крови не сдохнуть. Бежать здесь, несмотря на огромную площадь лофта, некуда. И Рыжего вперед швыряет с такой силой, что ни пол под ногами, ни собственные шаги не ощущаются. Рыжий рядом за секунду оказывается. На автомате отмечает, что кресло у Тяня хорошее. Хорошее, тяжелое: не переворачивается, когда Рыжий упирается в спинку, только слегка отклоняется назад. Рыжий замахивается на вдохе. И замирает, так и не выдохнув. Потому что Тянь не прикрывается. Не пытается уклониться или ударить первым. Тянь приглашающе разводит руки в стороны и смотрит в глаза: — Я не буду, Шань. И нужно пошевелиться. Ударить. Отшатнуться. А Рыжий не может. Не может и все тут. В груди, в висках, в запястьях предательски ухает. И кроме этого звука нет ничего в целом мире. Только захлебывающаяся кровью мышца и серые глаза напротив. Тянь так и сидит с разведенными в стороны руками, неподвижный совсем, только вот Рыжему кажется, что расстояние между ними с каждой секундой все меньше. Сокращается, тает от чужого тепла и запаха. Рыжий все продышаться пытается, а каждый глоток воздуха застревает в горле, не доходя до легких, бьет по рецепторам, душит кедром, травит полынью и мятой, выбивая все мысли из головы. И все это знакомо до боли: и запах этот, и тепло, и тонкая, едва заметная полоска шрама на шее, прямо там, где под тонкой кожей бешено пульсирует вена. И Рыжий на эту пульсацию залипает так основательно, что упускает момент, когда Тянь подается вперед, сгребая в кулак футболку на груди Рыжего, дергает на себя, зажмуриваясь, и Рыжему приходится коленом в кресло упереться, рукой, для удара занесенной, в спинку. Хотя дергает он совсем несильно. Не настолько, чтобы равновесие потерять. Но он вдруг так близко, что перед глазами расплывается. Не настолько, чтобы земля из-под ног уходила. Но он вдруг прижимается носом к шее, жадно, по-звериному втягивая воздух. И Рыжего ведет. Тянет вправо. Рыжий в глубоком заносе. Тянь, за футболку удерживая, просит сбивчивым шепотом: — Дотронься. Если хочешь — ударь, только дотронься. И Рыжий обеими руками в кресло вцепляется, царапает тонкую кожаную обивку, прямо над плечами Тяня. Пытается вспомнить, как дышать. Зачем-то пытается вспомнить, как ощущаются эти плечи под ладонями. И сердце, которое еще секунду назад галопом неслось, предательски проебывает удар. Это все уже было. Рыжий знает. И пальцы на футболке, и бешеный стук сердца в ушах, и это его оглушающе хриплое "дотронься". Это было. После этого — только скрежет металла в ушах и мир, который переворачивается с ног на голову. — Отпусти, — хрипло выдыхает Рыжий и шарахается в сторону, как только Тянь разжимает пальцы. Город за окном огнями переливается, успокаивает своей неподвижностью, и Рыжий просто стоит, сжимая кулаки, залипая на эту картинку. Улавливает боковым зрением, как Тянь запрокидывает голову, уставившись в потолок. — Не злись. — Я не злюсь. Рыжий неожиданно для самого себя отвечает совершенно искренне. Чувствует, как затапливает усталостью долгого суетливого дня, как накрывает глухим, плотным разочарованием — он и правда не злится. Уж про злость-то Рыжий все знает: каждый оттенок и градиент давно изучен. И это — не она. Злость, даже самая сильная, со временем гаснет, затихает внутри. А у него там такое, что никаким транквилизатором не унять. Оно живое: отзывается на голос, реагирует на запах, вертится волчком от чужого тепла и рвется наружу, выламывая ребра. Рыжий, старательно глаза отводя, ерошит волосы на голове, уходит в ту часть лофта, которая может считаться гостиной, усаживается на диван, все так же изучая ночную панораму за окном. Все еще чувствует, как горит огнем кожа на шее, как предательски дрожат руки и все тело топит странным, оглушающим жаром. И еще — пугающим до одури сожалением: слишком быстро все закончилось. Хочется больше. Хочется вдыхать глубже и быть ближе. Теплое дыхание кожей чувствовать. До шеи дотронуться, чтобы пульс под ладонью бился. Пальцами шрам погладить. Узнать, откуда он взялся. Узнать, какая сука посмела. Найти и руки вырвать. Страшные мысли. Слишком простые. А выныривать из них нереально сложно. Рыжий вздрагивает, когда Тянь с громким стуком ставит ноутбук на низкий столик, поворачивает экран к Рыжему: — Это твой. Здесь куча всего, но я сегодня выбрал самое важное и сложил в одну папку. Посмотри, хватит уже в страуса играть: у нас тут пол тисовый, башку свою дурную расшибешь. Рыжий демонстративно руки на груди скрещивает, снова к окну отворачивается: не надо оно ему. Но когда Тянь, так больше ничего и не сказав, уходит на кухню, к ноутбуку Рыжий все-таки тянется. Интересно, да. Как себя ни уговаривай, но десять лет собственной жизни — это интересно. Рыжий с дивана на пол соскальзывает, усаживаясь удобнее, скрещивает ноги и прислушивается к шуму на кухне. Смотрит на экран. На открытую папку с плиточным меню. В горле становится сухо. Настолько, что когда Тянь возвращается и ставит перед ним дымящуюся чашку, Рыжий только кивает в знак благодарности. И кивает еще раз, когда на столе рядом с чашкой появляются наушники. — Это если захочешь свой жуткий плейлист включить, — улыбается Тянь. — Ну, или видео посмотреть. Или, если хочешь, я могу рассказывать... — Нет, — вскидывается Рыжий, сгребает в кулак наушники, комкая провода в руке, — я сам. И спать я сегодня буду здесь.

***

Через пару часов Рыжий признает: спать он не будет. Ни здесь, ни там. Нигде, блядь. Потолка над головой не видно, а Рыжий все вглядывается в темноту, боясь прикрыть глаза. Боясь, что увиденное тут же всплывет в памяти и окончательно засядет на подкорке. Десять лет жизни в иллюстрациях. Как уголки в тетради листать. Рыжий часто так на уроках развлекался. Рисуешь с края человечка, по одному на каждой странице, и меняешь его. Меняешь, меняешь... Не сильно, не сразу, по чуть-чуть на каждом листе. А потом зажимаешь угол тетради пальцами, позволяя страницам по одной выскальзывать, и смотришь, что получилось. Смотришь, как человечек оживает. У Рыжего было много сюжетов — время на уроках тянулось мучительно медленно. Человечки показывали средний палец. Они орали, широко распахивая рот, и, поняв, что никто не слышит, прикрывали лицо ладонями. Дрались до чернильной крови на бумажных страницах. Иногда у них проявлялись суицидальные наклонности и человечки с разбега влетали башкой в бетонные стены или прыгали с моста, раскинув руки. Человечки никогда не улыбались. А Рыжий никогда об этом не задумывался. На хую он вертел эту вашу психологию. Человечки — это просто человечки. У Рыжего на то, чтобы рассказать историю, толстенная тетрадь уходила. Тяню на то, чтобы рассказать, хватило нескольких кадров. У Рыжего эти кадры в голове отпечатываются. Складываются в единое целое, как пазл, над которым сидел долго, а теперь понять не можешь: над чем сидел-то, что тут сложного? Вот же оно все, как на ладони. Эволюция отпизженного жизнью, озлобленного подростка во что-то... нормальное? Тянь, после того как ноут перед ним поставил, ушел сразу же. Кажется, послонялся недолго между кроватью и окном — Рыжий не уверен. Рыжий из-за спинки дивана высунуться так и не решился. И наушники надеть тоже. Пролистал все, что Тянь в папку сложил, захлопнул ноут, улегся на диван и замер неподвижно в полной тишине. Только пока смотрел, увлекся и не прислушивался, а сейчас... Сейчас Рыжий в потолок смотрит, не мигая — глаза щипать начинает, — и задерживает дыхание, чтобы обязательно услышать, когда он заговорит. Рыжий знает: он тоже не спит. Тоже лежит, глядя в потолок. Она сложная, тишина эта. Темная и глубокая настолько, что на барабанные перепонки давит. Такая тишина уснуть не даст. — Ты весь день эту гребаную презентацию готовил? — Да. Вот так просто. Честно. Одним словом — навылет. И снова тихо. Снова темно. Тишина просит: сломай меня. Сломай себя. Сейчас можно. Сейчас — не считается. Сейчас — темно. Сейчас — будто понарошку, будто и не слышит никто, а завтра поутру забудется. И снова будет холодная вода в лицо и... — Ты же меня ненавидел. — Нет, Шань. Не было такого. Никогда. — Мы дрались каждый день. — Шань, — голос Тяня звучит хоть и мягко, но укоризненно, — ты первый всегда начинал. И Рыжий в ответ тихо хмыкает: ладно, да — первый. Но повод-то, повод был достойный... — Ты меня доставал. — Да. Это да, — легко соглашается Тянь. Кажется, садится — Рыжий шелест простыней слышит. — Мне тогда было семнадцать, Шань. Я понятия не имел, что с тобой делать. И с собой тоже. Если бы ты был девчонкой, я бы дергал тебя за косички, покупал конфеты и таскал твой рюкзак. — Да у тебя и с парнями неплохо получалось, — выдыхает Рыжий до того, как успевает язык прикусить. — Это ты о чем? — Ни о чем. Рыжий головой трясет, переворачивается на живот, несколько раз тычет кулаком в подушку, укладывая удобнее. Ни о чем, блядь. А перед глазами так и всплывает картинка из прошлого, от которого Тяня десять лет отделяет, а Рыжего — всего-то пара дней. Тянь, скорее всего, забыл. А вот Рыжий отлично помнит. И руку, заброшенную на чужое плечо, и голову, к чужой голове склоненную, и улыбку его от уха до уха. И как сердце в груди неслось галопом, а глаза нестерпимо жгло. Тишина опять повисает мертвая. Спать по-прежнему не хочется. А потом Тянь смеется, тихо и глухо. И смех этот в темной комнате звучит как-то уж совсем ненормально. Странно звучит. От него мурашки по спине разбегаются, как если бы теплой ладонью по макушке погладили. — Так вот какую драку ты помнишь, да? — Драку? — с ходу огрызается Рыжий. — Ты меня отпиздил. — Пф-ф, ты меня тоже. — Я вырубился. — Я знаю, Шань. Я вернулся тогда. — Добить? — Помочь. Убедиться, что все нормально. Рассказать, что я и Ченг — это все специально, для тебя. Тянь замолкает, будто осмыслить дает. Вдуматься. Понять. Только вот Рыжий понять не может. Это за пределами его понимания. Рыжий прижимается щекой к подушке, зарывается в нее лицом, чувствуя, как прохладная ткань оттягивает жар с пылающих щек. — Зачем для меня? — Чтобы получить по роже и убедиться, что тебе не все равно. Потому что иногда, когда ты прятался по несколько дней, а при встрече посылал меня на хуй, мне казалось, что тебе и правда по фигу. — Так мне и было по фигу. Тянь усмехается в темноте: — Не было. И щеки начинают гореть сильнее. Не было. Тянь раздражал. Да что там — Тянь бесил до трясучки, но пофиг и правда не было. Он и сейчас раздражает. Иммунитет, походу, так и не выработался. Все еще не пофиг. Все еще трясет. Рыжий снова на спину переворачивается, скидывает одеяло, упихивая ногами к подлокотнику, в надежде, что от прохладного воздуха сонливостью накроет. Поздно уже, давно уже за полночь, а Рыжий так и не может заставить себя глаза закрыть. Пробует переключить мысли на ресторан, вспомнить поэтапно все, о чем Янлин рассказывала. Завтра нужно все-таки просмотреть внимательно меню для банкетов. Может, что-то подправить. И с оформлением залов нужно что-то решить. И он еще что-то сделать планировал. Что-то важное. — Шань. — Тянь зовет совсем тихо, хотя Рыжий уверен, знает, что он не спит. — Останься еще ненадолго. И Рыжий сразу вспоминает. Объявления. Агентство недвижимости. Квартира. Рыжий сразу вспоминает. Открывает рот, чтобы ответить. Решительно и четко. Не задумываясь. Не над чем тут думать. Закрывает рот. Закрывает глаза, чувствуя, что теперь сможет уснуть. Зарывается лицом в подушку, замирает, пока легкие не начинают гореть. Это, конечно, пиздец полный. — Хорошо. Хорошо и даже не страшно. Один раз его в эту херню уже сносило. Выжил? Выжил. Да и ебись оно все, господи. Подумаешь. Пусть снесет еще раз.