Амнезия

— Тянь... Вместо крика — беззвучный выдох. Вместо вдоха — болезненный спазм в горле. И белое облако подушки безопасности перед глазами. Рыжего дергает. Снова и снова. Резко, всем телом. Которое и не его будто. Которое наверняка в десятке мест переломано и которое от боли обезумело настолько, что сознание вместо реальности подсовывает сладкую галлюцинацию о том, что в такой аварии можно выжить. Нельзя. Рыжий это понял сразу, как только колеса оторвались от полотна дороги, а мир перевернулся с ног на голову еще в полете. — Тянь... Холодно. Очень. Трясет. Рыжий знает: это нормально. Это из-за потери крови. Еще немного — пройдет. На все станет похуй и захочется спать. Пара минут при лучшем раскладе. В мышцах потрясающая легкость, а веки будто свинцом налиты. Темнота кругом — густая, плотная, слоями кроет, утягивая все глубже, и Рыжий больше не сопротивляется, пытаясь открыть глаза: да к чертовой матери все, слишком хорошо, слишком приятно. Даже холод ощущается как что-то приятное: в нем не больно и не страшно. Из него не хочется выбираться. Не хочется вообще ничего. Пусть. Пусть будет темно. В темноте — охуенно. А над Нью-Йорком сейчас всходит солнце. Доброе утро. Ты не успеешь. Рыжий вздрагивает пару раз мелко, пытается приподнять голову. Дерет обшивку сиденья ногтями. Пальцы не слушаются, не гнутся. Пальцы и не его будто. Все тело — не его. И не дотянуться, ни за что же не дотянуться... Дышать и то через раз получается. Да и не вдохи это, так — отчаянные попытки втянуть в легкие воздух, а потом вытолкнуть обратно сквозь сжатые зубы. Рыжий всхлипывает громко, пробует пошевелить рукой. Господи, ну что тебе стоит. Всего-то еще одна минута и мобильный. Он же где-то близко совсем, он на зарядке стоял. Ну же, господи... Вместо отпущения грехов. Вместо вечной жизни и рая. Всего-то еще раз услышать... Рыжий жмурится крепко, собираясь с силами, пытаясь вдохнуть поглубже. Подушка безопасности пахнет Тянем. И в ту же секунду пополам сгибает, подбрасывает на месте, а легкие наконец-то расправляются. Рыжий одной рукой зажимает рот, другой — судорожно за спинку дивана цепляется. Озирается по сторонам, пытаясь унять дрожь. Лофт в утренних сумерках тонет — грязно-серых, неприветливых. И холодно. Все еще холодно. Все еще трясет. И Рыжего накрывает волной памяти, тащит назад, в промозглые сумерки, в жуткий вечер, где все звуки затерлись скрежетом металла, где самым важным было успеть. Где самым важным было еще раз услышать. Еще раз... — Тянь. И Рыжий подскакивает резко, едва не падает, врезаясь в столик у дивана. Острый угол до крови сдирает кожу на колене. Мышцы все еще болезненной судорогой сводит и координация слегка плывет. Пол обжигает холодом босые ноги. А Рыжий несется в полутьме к пятну желтого света на звук знакомого голоса. — Тянь! Он спиной стоит. Раздраженно отбрасывает мобильный на столешницу. Оборачивается, медленно окидывая взглядом с головы до ног. Свет только на кухонной вытяжке включен, рассеивается, тает мягким пятном, подсвечивая встрепанные волосы и линию плеч. На нем плотный светлый халат. Он тоже босиком. А вокруг все серое. Ненастоящее. Он смотрит в лицо, улыбаясь: — Доброе утро. И Рыжий упирается спиной в стену — лопаткам холодно — выдыхает, прикрывая глаза и прижимая ладонь к лицу. Спасибо. — Шань? И глаза приходится открыть. Тянь на ощупь за спину тянется, щелкает выключателем, добавляя к тусклой лампе на вытяжке подсветку над кухонными шкафами: — Эй, ты чего? — Пару шагов вперед делает, но тормозит, как только Рыжий вскидывает голову. — Почему так холодно? — Система отопления навернулась. Я позвонил, сегодня починят, но... Шань, нормально все? Рыжий сглатывает с трудом, отворачивается, прижимая кулак к губам. — Сейчас утро? — Да. Еще шести нет. Я от холода проснулся. Извини, не хотел будить, но пришлось позвонить на ресепшн, чтобы прислали кого-нибудь разобраться с отоплением, здесь все холоднее становится. Я там второе одеяло принес, думал, ты поспишь еще. Рыжий заторможено кивает, прислушивается к себе, отмечая, что дыхание и сердечный ритм замедляются, постепенно приходят в норму. И в голове тоже проясняется. Реальность, чтоб ее. В которой всего-то сломалась отопительная система — оказывается, в крутых лофтах так тоже бывает. Никакой потери крови. Никакой подушки безопасности, пахнущей Тянем. — Твое одеяло? — Да. — Тянь, отступая, на прежнее место возвращается, опирается на столешницу, скрещивая на груди руки. — Мое. А что? — Ничего, — пожимает плечами Рыжий. Думает: ты ебанутый, вот что. Только ебанутые, проснувшись от холода, встают и тащат свое одеяло кому-то другому. — Ты бы оделся. Холодно. — Тянь смотрит, не отрываясь, и одновременно пытается на ощупь уцепить со столешницы дымящуюся чашку. Промахивается два раза, едва не опрокидывает с третьего. Отворачивается, усмехается черт знает каким мыслям, качая головой. — Шань... Обвиняющие нотки отчетливо слышатся. А Шань — что? Шань ничего. В сознание Шаня плавно вплывает мысль, что он в одних боксерах. Шаня этой мыслью и этим взглядом в ничто размазывает. Потому что на него никогда никто так не смотрел. Потому что в этом взгляде ничего сложного. Одно простое, завораживающее чувство. Голод. Дикий такой, первобытный, на уровне инстинктов: поймать, сожрать, ни с кем не поделиться. Выглядит жутковато. До мурашек вдоль позвоночника. До теплой тяжести внизу живота и вспыхнувших щек. До желания проверить, что будет, если небрежно плечом дернуть — тепло, мол, нормально — и пару шагов вперед сделать. Остановиться на расстоянии вытянутой руки, завозиться с кофемашиной и случайно задеть предплечьем. Или огрызнуться беззлобно — "тебя ебет?" — и подойти совсем близко: так, чтобы в поле зрения попасть, хоть он рожу и отворачивает. Пальцами в подбородок вцепиться и посмотреть, посмотреть, что там в этом взгляде такого, что дыхание сбивается. Что вообще в нем такого, чтобы подыхая, не спасение вымаливать, а звук знакомого голоса. Дотронуться. Прикоснуться. Проверить: обойдется или отдачей шарахнет? — Я сейчас. — Рыжий не проверяет. Рыжий, не сводя с него глаз, спиной отступает в сторону ванной, на два оборота закрывает щеколду, упирается лбом в дверь и прикрывает глаза. Это кто здесь еще ебанутый... А потом долго стоит под горячим душем, стараясь не думать о том, что стены запотевшие, влажные. Не думать о том, что Тянь был здесь какие-то полчаса назад. Возможно, так же как Рыжий прижимаясь спиной к стене и позволяя тугим струям лупить по затылку. Так же выдавливая на ладони пахнущий морем и ментолом гель и... Рыжий вентиль смесителя выворачивает до упора, вздрагивает, когда вода становится ледяной, и покрепче сжимает зубы, чтобы не стучали. Пусть холодно и неприятно, зато помогает мысли повернуть в нормальное русло. Потому что Тянь, принимающий душ, — это не то, о чем стоит думать. Ну его на хрен. И так чуть не сдох недавно. Через пару минут все мышцы начинает противно подергивать, и Рыжий, выключив воду, полотенцем растирается остервенело, зло: кожа горит и краснеет. Мажет рукой по запотевшему зеркалу, долго всматривается в собственные глаза. Склоняясь над раковиной, плещет в лицо холодной водой. Снова и снова. И... ...это не работает. Это, блядь, никогда не работало. Рыжий еще пару минут в отражение всматривается, упираясь руками в края раковины, а потом вздыхает тяжело и, натянув халат, возвращается на кухню. Смущенно прочищает горло, привлекая внимание, неловко воротник вверх тянет — до самых ушей. Идея с холодным душем была так себе: до сих пор передергивает, только пальцам на ногах хорошо — Рыжий их просто не чувствует. Тянь снова по мобильному говорит, на этот раз с Чэном: сообщает, что сегодня приедет в офис и что все нормально, обсуждает какие-то рабочие вопросы, свободной рукой выкладывая на тарелку тосты и переставляя ее на стол. Хмурится, плотнее прижимая трубку к уху, но как только встречается глазами с Рыжим, улыбается уголком рта и кивает на стул: садись, мол. Прощается быстро и, сев напротив, двигает к Рыжему дымящуюся чашку: — Чэн передавал привет. — Угу. Крошечная помидорина в салате никак не желает накалываться на вилку. А Тянь никак не желает признавать, что затея поговорить в их случае — априори провальная. Тянь, как ни в чем не бывало, рассказывает, что Чэн через неделю возвращается, что сам он планировал еще пару дней провести дома, но раз в квартире теперь температура как в морге, лучше уж, пожалуй, на работу, и что им в ближайшее время нужно определиться с подарком для Джии. — С каким подарком? — спрашивает Рыжий, прячась за чашкой. Усилием воли заставляет себя перестать терзать под столом бумажную салфетку. Да, ладно, окей. Они разговаривают. Они так умеют. И это совсем не напрягает. На него, наверное, холод так отупляюще действует. — Заяц. — На хрен ей заяц? Тянь вскидывает на него глаза, тянется к телефону на кухонной панели, роется в каких-то вкладках: — Сейчас, — и протягивает мобильный Рыжему. Рыжий экран разглядывает, склоняя голову из стороны в сторону. Увиденное от этого лучше не становится. — Что это за уебище? — Вообще-то, это Веньян Дин, очень модный дизайнер. Твоя мама последние пару лет коллекционирует зайцев. Видел полку в гостиной? Такого у нее еще нет. Рыжий кивает вроде бы понимающе, еще раз на монитор косится. Морщится, ерзая и скрещивая под столом лодыжки: подогрев пола навернулся вместе с отопительной системой, и гладкое дерево под ногами ощущается ледяной глыбой. — Ну, может, и не надо? У него вон глаз выпал. — Он не выпал, он висит на пружине. — А еще у него... черт, это что, шестеренка в жопе? Херня какая-то. — Не херня, а стимпанк. Ей понравится. Рыжий в ответ только плечами пожимает: Джия всегда любила необычные вещи, так что, может, Тянь и прав: понравится. — И когда моя мать начала коллекционировать зайцев? — Пару лет назад. Не помню точно. Ей кто-то брелок подарил в виде зайца, а потом еще откуда-то чашка с зайцем появилась, и пошло-поехало. Видел, сколько их теперь? Ну вот и пусть будет на одного больше. — Тянь доливает себе кофе и, не спрашивая, Рыжему. — Этот ей точно понравится. Рыжий быстро проматывает в чужом телефоне страницу с интерьерными побрякушками от модного дизайнера, имя которого сразу же из головы вылетает, второй рукой цепляет палочками лапшу, и глаза на него старательно не поднимает. Не хер на него смотреть. Хватит того, что слушать приходится: уши-то не заткнешь — руки заняты. Не замечает, как увлекается, и побрякушки из металла перестают казаться странными. Медь, латунь, бронза. Потертости и потеки машинного масла. Шестеренки, ключи и пружины. А ведь и правда — красиво. И Рыжий продолжает листать, краем уха слушая про коллекцию Джии и изредка кивая. Тянь, поняв, что поддерживать разговор он не намерен, замолкает наконец-то. Только вот слишком резко, на полуслове. Есть тоже перестает — Рыжий боковым зрением улавливает. Вскидывает на него глаза: — Чего? Тянь в ответ головой качает, моргает пару раз — сонно, растерянно — явно что-то сказать хочет, но ограничивается только тихим: — Ничего, — слишком тихим. Почти шепотом. И чашку со стола поднимает тоже с излишней осторожностью, глаза опускает в тарелку, пряча улыбку, но Рыжий успевает заметить. И тут же возвращается к прерванному занятию: сдалось оно ему, тяневские заебы разгадывать. Заткнулся — и хорошо. Улыбается — и черт с ним. Рыжий прихлебывает горячий кофе и чувствует, как приятно теплеет внутри. Даже ногам уже не так холодно. Ногам тоже тепло. Тоже приятно. Так, что Рыжий раз за разом поджимает наконец-то отогревшиеся пальцы. И кофе застревает в горле, а румянец накатывает из района солнечного сплетения — Рыжий даже не знал, что так бывает: одной огромной удушающей волной набрасывается на шею, лицо и уши, греет затылок так же, как чужая кожа греет стопы. Вот почему Тянь на полуслове заткнулся. И сидит неподвижно, как если бы его к стулу приморозило. Тянь, кажется, охуел. Оно и понятно. Рыжий тоже охуел. — Мне на работу надо, — говорит Рыжий, подскакивая с места и едва не опрокидывая стул. — Шань... — Я опаздываю! — почти орет Рыжий, хватая со стола тарелку и швыряя ее в раковину. А вот голос Тяня за спиной звучит очень мягко и вкрадчиво: — Шань, начало седьмого. Рыжий упирается взглядом в стену, чувствуя, как напрягаются мышцы на спине и сжимается горло. Трет губкой тарелку, старательно игнорируя мысль о посудомоечной машине, которая притаилась в углу кухни и которой Рыжий неоднократно пользовался. За спиной поразительно тихо, и Рыжий, закрыв вентиль, так и стоит в ожидании того, что Тянь скажет дальше. Не может не сказать. Не может упустить такую возможность. Он сейчас просто должен, обязан открыть рот и уебать одним-единственным предложением так, чтобы пару секунд никак не вдохнуть было, а в висках колотилось гулко и жарко, когда кажется еще секунда — и кровь носом хлынет. У него и в семнадцать неплохо получалось. При том, что тогда Рыжий его ногами под столом не гладил. Твою мать... Рыжий поворачивается, выдыхает шумно, в глаза глядя: — Ну? — Тебя подбросить? Сидит себе как сидел, только щеку кулаком подпирает. И просто смотрит. И нет в этом взгляде ни ехидства, ни насмешки. Зато есть что-то неопознанное, другое, Рыжему пока не известное, но пробирающее жаром до самых костей. И Рыжий возвращается к посуде, пытаясь вникнуть в происходящее. Все? Правда все? И дальше что делать? С таким вот странным Тянем? На которого тоже, наверное, холод отупляюще действует, раз уж упустил возможность стебануть какой-нибудь пошлой шуткой и все, что предложил, — довезти до работы. Как будто ничего особенно не случилось. Как будто это в порядке вещей и Рыжий всегда так делает. Или он и правда... — Блядь, — беззвучно выдыхает Рыжий и добавляет уже громче, сам не зная зачем соглашаясь, — да. Подбросить.

***

— Шань! — голос Янлин как сквозь толщу воды пробивается, и Рыжий оборачивается рассеянно, сжимая в руке нож. — Я зайду через час, хорошо? Насчет оформления. Она так и стоит у двери с какой-то очередной папкой в руках, смотрит слегка нахмурившись. И Рыжий трясет головой в знак согласия, возвращаясь к мясной нарезке на доске. Интересно, с какого раза она наконец-то до него докричалась? В голове весь день — жужжащий блендер, работающий на полную, смешивающий все в одну кучу. Ядовитый микс из взглядов и голоса. Отрава из собственных мыслей. И сосредоточиться ни на чем не получается: Рыжий, на кухне оказавшись, сразу же за нож схватился — привычные монотонные действия должны успокаивать. Вот только это тоже не работает. Рыжий жмурится досадливо. Откладывает нож. На хрен вот это все. Рабочий день к концу близится, а ничего толкового у него сегодня сделать так и не получилось. Каждые десять секунд в голове костром одна и та же мысль полыхает: ноутбук — кабинет, кабинет — ноутбук. Тот самый — его, — из дому прихваченный. Тот, в котором сложенные в одну папку фото из разных лет. Тот, в котором еще куча всего. На который Тянь утром посмотрел с любопытством, когда Рыжий его в рюкзак упихивал, но ничего не сказал. Дверь за собой Рыжий прикрывает плотно, пару секунд стоит, поглаживая пальцами замок, но отпускает в итоге: кто к нему поломится-то, кому оно надо? Разве что Янлин, чтобы продемонстрировать, что там планируется делать с банкетными залами. Так то через час только. Рыжий в кресле сползает пониже, усаживаясь удобнее, пялится в светящийся экран, не зная, с чего начать. Не зная, что хочет найти. И в итоге кликает на папку, собранную Хэ Тянем. Еще раз. В попытке рассмотреть, понять, уложить в голове. Вот средняя школа. Рыжий этот период по потасканной куртке узнает. Слишком старой и слишком тонкой для поздней осени. Но выбирать тогда не приходилось. Рядом Тянь и Цзянь с Чженси. Все четверо под одним зонтом стоят, холодные струи с купола стекают на плечо Тяню. У Рыжего рожа хмурая, у Тяня — ехидная самоуверенная улыбка. Еще пара кадров примерно из того же периода. Похожи. Только декорации меняются: баскетбольная площадка, школьная столовая, класс, коридор. Рыжий везде скалится и не смотрит в объектив. Рыжий косится на руку Тяня, которая то на плече, то на макушке, то рукав футболки комкает, сжимает так, что пальцы белеют. Удерживает. Чтобы не вырвался. Не сбежал. Выглядит Рыжий именно так: ослабь хватку, отпусти на секунду, и тут же рванет ракетой на другой конец света. А в старшей школе что-то меняется. У Рыжего привычная морщинка между бровей, но взгляд теперь прямой, честный. Рыжий учится в объектив смотреть. И, наверное, ему в глаза. Тянь рядом, но больше не трогает. Не хватает за одежду. Стоит или сидит рядом. Близко настолько, что вдохни чуть глубже — прижмешься к плечу или боку. Черт знает как Рыжий от гипоксии не сдох в тот период. На следующих фото — уже не школа. Почти уже взрослая жизнь. Никто из них не рассекает в дурацких олимпийках и мягких штанах. Спортивные рюкзаки, в которые так удобно укладываются кеды вперемешку с учебниками, сменяются наплечными студенческими сумками, школьные коридоры — нейтральной территорией: их, как и стоило ожидать, раскидало по разным учебным заведениям. Но все еще встречаются, все еще не могут друг от друга отклеиться. Вот скамейка в парке. Закусочная. Каток. Вечеринка, на которой все выглядят упоротыми в хлам и счастливыми донельзя. Даже Рыжий криво улыбается уголком рта. А вот уже что-то другое. Не меняется ничего вроде бы: все еще просто рядом стоят. Только подбородок Тяня упирается в плечо Рыжего, а сам он склоняет голову так, чтобы виском к виску прикасаться. Рыжий с чашкой в руке на кухне. На его кухне. Стены еще серые. Без футболки, со встрепанными волосами и румянцем на щеках. Утро, скорее всего. А потом еще и еще. Хуже и хуже. Потому что рука Тяня опять на плече, и Рыжий на нее больше не косится. Рыжий обхватывает в ответ и с ехидной улыбкой показывает фак... Цзяню, наверное? Всему миру? Еще с десяток фото, где они вместе-вместе-вместе. Даже там, где в кадре только Рыжий, или только Тянь — вместе. У Рыжего цепочка на шее появляется, всегда под одежду убранная, но все равно в вороте футболок видно, у Тяня — кольцо на пальце. И еще — Рыжий больше не хмурится. У Рыжего со временем в глазах такое ебаное спокойствие появляется, что становится страшно: это точно он? На последнее фото Рыжий залипает особенно долго, постукивая пальцем по мыши. Кресло — одно на двоих и дурацкие новогодние колпаки, отороченные белым мехом. И все бы ничего, вот только Рыжий губами в его щеку вжимается: смачно так, едва ли не всем лицом влипает, даже нос сплющивается. Рыжий вздыхает и переходит в основной архив. Тут не как у Тяня. Тут — бардак полный и все в одну кучу свалено, разве что по годам рассортировано. Знал бы, что пригодится... Очень важным кажется увидеть последние фотографии. События. Если не восстановить в памяти, так хоть узнать: что там? Как оно там, в этом странном мире, где Тянь смотрит на него ласковым и немного потерянным взглядом, готовит завтраки на двоих и совершенно не удивляется, когда Рыжий греет об него ноги под столом. Рыжий текущий год открывает, спускается в самый низ, раздумывает, постукивая пальцем по мышке, когда понимает, что самое-самое последнее — это не фото. Видео. Судя по времени, что-то важное: уж больно оно длинное. Рыжий бросает беглый взгляд на часы в углу монитора: времени до прихода Янлин у него предостаточно, а на кухню лучше сегодня не возвращаться. Рыжий, сам не зная отчего, нервничает, и эта нервозность слишком заметна, чтобы крутиться в людном месте. Да и толкового сегодня ничего не выйдет. Лучше уж откинуться в кресле поудобнее и посмотреть, так ведь? Насколько он проебался с выводом Рыжий понимает уже через пару минут. Когда кровь приливает к щекам, а сам он всем корпусом подается вперед, укладываясь предплечьями на стол, и думает, что нужно это выключить. Срочно. Вот прямо сейчас. Начинается все неплохо. Нейтрально. По-домашнему так. Тянь, сидящий на диване, улыбающийся в объектив, как только понимает, куда он нацелен. И голос Рыжего за кадром: — Говорил же: здесь камера классная. — Конечно, — с серьезным лицом кивает Тянь, — почему бы просто не признать, что тебе нужен телефон в титановом корпусе? Сколько прожил последний? Месяц? Серьезно, Шань, тебе стоит об этом подумать: что, если это какое-нибудь проклятие? Если бы мы хранили их все, в квартире уже было бы настоящее кладбище мобильников. — Последний — это не моя вина. Он сам выпрыгнул из кармана. — В духовку? Рыжий смеется снова: — Ладно, признаю. Это мой коварный план, чтобы перед тем, как ты уедешь, был повод устроить тебе фотосессию. — Умм, — лениво поворачивает голову Тянь, — так значит, когда я уезжаю, ты пересматриваешь мои фото? — Да вот еще, — фыркает Рыжий. — Я от тебя отдыхаю, когда ты уезжаешь. Уверенно говорит, но... слышно, слышно, слышно. В голосе определенно "да". В голосе тонна нежности, с легкой примесью грусти. В голосе такое, что Тянь хмурится и, сев прямо, смотрит в объектив долгим взглядом. — Это только на месяц, Шань. И только один раз. И ты все еще можешь поехать со мной. Хочешь? — Угу, — апатично отзывается Рыжий, — поехали, конечно, почему нет. Работа не хуй: стояла и будет стоять. Тянь усмехается, склоняя голову и раздумывая над чем-то. Понимает, скорее всего, что Рыжий прав: они теперь — взрослые. Никто из них не может положить на все и рвануть на другой конец света просто потому, что хочется. Рыжий вот, судя по уверенному голосу, точно не может. А Тянь не может остаться. У Тяня тоже работа, Чэн и Нью-Йорк. — Ладно. — В глазах у Тяня хищный отблеск появляется, что-то очень знакомое, жаль, Рыжий не помнит — что именно. Но эффект от этого не меняется: в груди ухает предательским толчком, и Рыжий неосознанно подается вперед, чтобы видеть лучше. Чтобы ни одной детали не упустить. — Давай тогда и правда устроим фотосессию. Или лучше видео? Рыжий за кадром хмыкает тихо: — Да пофиг. Я же сказал: мне только качество съемки посмотреть. Так что, если ты правда думаешь, что я буду это в твое отсутствие пересматривать... — Поспорим? — спрашивает Тянь, вставая и двигаясь по направлению к Рыжему. Шаг. Шаг. Шаг. — Ну давай, — с абсолютно ему несвойственной, чужой интонацией выдыхает Рыжий. Шаг. Тянь на экране, склоняет голову набок, прищуриваясь. Шаг. Тянь на экране улыбается и опускается на колени. Изображение слегка дергается: кажется, у Шаня слегка подрагивают руки. Рыжий перестает дышать. Выключить. Захлопнуть крышку. Всего-то одно движение. На которое Рыжий не способен. Рыжий сейчас не способен вообще ни на что. Это как паралич. Как полная обездвиженность, когда даже пальцем шевельнуть не можешь. Когда весь мир вдруг сузился до светящегося прямоугольника перед глазами, а в голове крутится заполошное, стыдное: никто не узнает. Это только любопытство. Это — нормально. Он не за кем-то там подсматривает — он бы не стал, — он на самого себя смотрит. Можно. Если это, конечно, все еще он. У Рыжего есть сомнения. У Рыжего есть охуенно сильные сомнения насчет того, что он и тот, кого Тянь называет Шанем, — это один человек. Слишком уж разница велика. Этот Шань на Рыжего не похож: он говорит неправильные слова и делает неправильные вещи. Он ведет себя так, как Рыжий никогда бы не стал. Этот Шань опускает камеру вниз, так, чтобы Тянь снова был в объективе, спрашивает хриплым голосом: — Выключить? — и гладит по голове, пропуская волосы сквозь пальцы. Тянь отзывается так же хрипло: — Нет. Оставь, — поднимает голову, глядя на Шаня, через объектив — на Рыжего, цепляет пальцами край футболки, тянет вверх, приподнимая, обнажая живот, и Шань тут же с готовностью перехватывает ее, задирая выше. Так, чтобы не мешала. Так, чтобы удобнее было. Чтобы было видно, как напрягается, твердеет член, натягивая тонкую ткань домашних штанов, стоит только Тяню положить руку на бедро и пару раз провести большим пальцем вдоль шва, одновременно прижимаясь губами к животу. Как Тянь поднимает глаза и тянет брюки вниз, а потом приникает лицом к паху, прихватывая обозначившуюся головку губами. Прямо так, сквозь боксеры. Отстраняется, разглядывает влажное пятно, оставшееся от его губ на сером хлопке, и улыбается уголком рта в ответ на громкий ломаный выдох. Рыжего от этой улыбки пробирает дрожью по позвоночнику. У Рыжего от этого взгляда — обещающего, жадного — сладко екает что-то внутри, обрывается, дурманом кружит голову, заставляя сердце нестись галопом. Рыжему нужно... это выключить. Выключить-выключить-выключить. Закрыть. Перестать. Смотреть и задыхаться от понимания, что не может оторваться. Что больше всего на свете хочет увидеть, как Тянь это делает. И еще хочет почувствовать, как Тянь это делает. А Тянь это делает хорошо. Уверенно. Не спеша. Совершенно не замечая, как выдохи над головой все тяжелее становятся, все чаще. Подцепляет пальцами кромку боксеров, оттягивая с живота, высвобождая твердый, напряженный член с полностью открытой головкой, и сразу же обхватывает ладонью у основания, ведет по всей длине, стягивая тонкую кожу вверх, и, все так же в объектив глядя, высовывает язык, забирается острым кончиком под крайнюю плоть, обводя по кругу. Еще и еще раз. Изображение дергается, Тянь исчезает из кадра, мелькает потолок, стена, панорамное окно. Проносятся вихрем под совершенно пошлый, одобрительный стон. У Рыжего перед глазами черные точки мельтешить начинают, и воздух он в себя втягивает жадно, с присвистом, поняв, что не дышал с той секунды, как Тянь на экране на колени опустился. — Подними, — тихо, но требовательно говорит Тянь, и комната снова мелькает в кадре, снова кружится вереницей плоскостей, пока не останавливается на Тяне. Он смотрит снизу вверх и прижимается щекой к подрагивающему, едва не прилипающему к животу члену. — Не убирай, ладно? Шань вместо ответа выдохом захлебывается. Кажется, упирается спиной и локтем в ближайшую стену: изображение перестает дрожать. — Ладно. Тянь улыбается, обхватывает бедра руками, удерживая на месте. Выдыхает на головку, прижимается так, чтобы смазка испачкала губы и подбородок. Так, чтобы остался влажный глянцевый след. Чтобы Шань дернулся всем телом и срывающимся голосом его имя выдохнул. Чтобы Рыжий судорожно сжал кулаки, закусывая губу и пытаясь дышать ровно. Пытаясь вообще дышать. Мыслей о том, что нужно выключить-закрыть-перестать, больше нет. Вообще ничего нет, кроме картинки на экране и приятной тяжести, разливающейся внизу живота. И... Никто не узнает... Тянь еще ближе двигается, принимая более удобное положение, и, прикрывая глаза, берет в рот. Неглубоко, мягко, как если бы диковинное лакомство пробовал. Выпускает почти сразу же, проходясь языком по всей длине, обхватывает ладонью, снова позволяет скользнуть внутрь, насаживаясь чуть глубже и плотно обхватывая губами. Головой двигает размеренно, отстраняется только изредка, чтобы пройтись языком по выступающим венкам и провести рукой снизу вверх, а потом демонстративно слизать выступившую смазку и снова обхватить губами, все еще не позволяя скользнуть глубже и явно получая удовольствие от процесса. Рыжий видит этот дикий, ненормальный кайф в тонком изломе бровей, в подрагивающих ресницах и часто вздымающейся груди. В жадности, с которой он обхватывает его член губами. Во взгляде, где столько нежности вперемешку с желанием, что никаких сомнений не остается: Тяня от того, что он делает, тащит так, словно это его сейчас вылизывают, а не наоборот. И когда Тянь слегка меняет угол, когда позволяет упереться, толкнуться в щеку, а потом с пошлым хлюпаньем втягивает в рот наполовину, Шань не выдерживает: с громким выдохом хватает за затылок, притягивая к себе, и срывается в низкий, дрожащий стон. Рыжий тоже не выдерживает: с громким хлопком хватается рукой за край стола. Замирает, глядя на происходящее на экране. Замирает, напрягаясь всем телом и стараясь даже дышать пореже, чтобы ни одной детали не упустить. Плотно закрытые глаза, длинные, подрагивающие ресницы, темные волосы, падающие на лоб, и его сбитое дыхание. На это можно смотреть бесконечно. Умирая от аритмии и часто облизывая губы. Вцепившись пальцами в столешницу, ежась от мурашек и теряя связь с окружающим миром. Тянь, стоящий на коленях. Тянь, с абсолютно пьяными глазами и с его членом во рту. Тянь, который захлебывается вдохом, когда ладонь Шаня ложится на макушку и гладит-гладит-гладит, а сам Шань хрипло и сбивчиво просит не останавливаться. Рыжий жмурится до красных кругов перед глазами, вслушивается в собственные стоны и горячие выдохи, в дрожащий голос, когда он в очередной раз просит "еще", грязно ругается и, спотыкаясь на каждом слоге, говорит Тяню, что он сейчас кончит. Вздрагивает, когда слышит громкий стук: ладонь, гладящая Тяня по голове, срывается, бьет по стене за спиной — скорее всего, чтобы изо всей силы в волосы ему не вцепиться, — а очередной стон переходит сначала в глухое рычание, потом — в несколько секунд тишины и в выдохи-выдохи-выдохи. В судорожный вдох. Всхлип. Его имя. Рыжий открывает глаза, пытаясь снова сфокусироваться на экране. Тоже отдышаться старается и чувствует, как затапливает ненормальной, почти болезненной нежностью: Тянь на экране, все еще удерживая его член во рту, слегка размыкает губы, неторопливо двигается, стараясь растянуть, продлить удовольствие, пачкая губы и подбородок и слизывая белые капли. Где-то рядом совсем стук раздается, не первый раз уже, кажется, и Рыжий медленно возвращается в настоящее, отворачивается от экрана, разглядывая корешки разноцветных папок на стеллаже, стоящем у стены. Облизывает губы, еще и еще раз, пытаясь выровнять дыхание. Ловит себя на том, что делает это совсем как Тянь — там, в этом видео. И трет ладонью лицо, чувствуя, как топит чем-то очень похожим на обреченность: Рыжий уверен, что теперь, после увиденного, будет вспоминать об этом, каждый раз прикасаясь языком к губам. — Шань? Рыжий на месте едва не подпрыгивает, рывком поворачивается в сторону двери, крутанувшись в кресле, и всей пятерней бьет по клавише пробела. На Янлин смотрит огромными расширенными глазами. У него сейчас и зрачки, наверное, расширенные. Как у обдолбанного. Господи... — Шань, извини, я стучала, но ты не отзывался. И я подумала... — Янлин все-таки входит, мягко прикрывает за собой дверь. — Все хорошо? Как ты себя чувствуешь? Рыжий кивает, моргает растерянно несколько раз: — Нормально. Нормально. Хорошо. Отлично. Как будто только что отсосали. — Я бы не вошла без стука, — Янлин хмурится виновато, — извини еще раз, просто подумала что-то случилось: голова закружилась или... — Нет, нет, нормально все. Просто не слышал. Голос у Рыжего звучит на удивление ровно. Мысли у Рыжего отплясывают шаманский танец, несутся, одна другую опережая, не давая сосредоточиться. Голова закружилась. Ха! Ему тут кажется, что планета с орбиты сошла, а она про голову. Рыжий неловко в кресле ерзает, краснеет, понимая, что она всего-то в паре метров, что она всего-то на пару лет моложе его матери, а он сидит перед ней с растерянным видом и стоящим членом. И краснеет еще больше, когда не находит повода попросить ее выйти. — Я по поводу оформления. На подготовку несколько дней уйдет, и, по-хорошему, нам бы сегодня утвердить хоть что-то, чтобы ребята могли начать. — Янлин, подходя ближе, подает ему стопку распечаток, добавляет нерешительно: — Если хочешь, я могу сама выбрать. Просто ты всегда очень трепетно относишься к таким вещам, и я подумала, что стоит спросить. — Конечно. Спасибо. Рыжий забирает бумаги, отмечая, что пальцы слегка подрагивают, бросает беглый взгляд на ноутбук: Тянь на экране смотрит снизу вверх. У Тяня испачканный рот. И подбородок. И глаза у Тяня светятся той самой неадекватной нежностью, которую Рыжий замечает изредка. Когда позволяет себе замечать. Рыжий крышку ноутбука захлопывает одним резким, раздраженным движением. Даже не потому, что огнем по коже пробирает от одной мысли, что Янлин увидит. Хотя, если она увидит — он, конечно, умрет. Точно. Без вариантов. Но еще... еще это жадность: спрятать. Никому не показывать. Даже краем глаза не дать никому увидеть такого вот Тяня со светящимися теплотой глазами и влажными, яркими губами. Это только его. Только их. — Угу. — Рыжий смотрит сквозь первую распечатку, пытаясь сосредоточиться, кивает не очень уверенно и откладывает в сторону, на вторую смотрит уже более внимательно. — Отлично, нравится. Только золота многовато, но в целом очень атмосферно. Просматривает остальное, старательно отгоняя мысли о том, что, вполне возможно, ему все нравится просто потому, что он ни хрена не понимает. Вполне возможно, еще несколько дней назад он отложил бы все это и сказал, что нужно переделать, исправить, улучшить. Вполне возможно, что он сейчас налажает по-крупному, и у кого-то будет не очень удачный корпоратив, а безупречная репутация заведения полетит к чертям. На последнюю распечатку Рыжий смотрит особенно пристально, брезгливо скривившись: — Что это за пиз... гм... почему все розовое? Янлин, с трудом сдерживая улыбку, пожимает плечами: — Пожелание клиента, Шань. Косметическая компания, сетевой маркетинг, коллектив больше ста человек. Ни одного мужчины. У них логотип розовый и корпоративный цвет — розовый. И Новый год они хотят такой же. — Жуть. — Рыжий вчитывается в спецификацию на обороте распечатки, заботливо предоставленную подрядчиком. — Розовые снеговики? — И все украшения на елках. И еще скатерти на столах, воздушные шары. И там еще с тортом небольшая проблема. И еще... Этих "еще" оказывается слишком много. Янлин в его кабинете зависает на ближайшие два часа, и Рыжий, обсуждая с ней текущие вопросы, успокаивается постепенно, расслабляется, понимая вдруг, что хоть и не помнит, но в большинстве случаев знает, как будет лучше. И после ее ухода, еще пару минут сидит, задумчиво барабаня пальцами по столу и глядя на закрытый ноутбук. Отвлекается, только когда телефон на столе вибрирует, и Рыжий на ощупь находит его рукой, принимает вызов, даже не посмотрев, кто там. А стоило. Посмотреть. И не ответить. Потому что — что? Потому что стрессы ему противопоказаны: так доктор сказал. А Цзянь — это всегда долбаный стресс. Цзянь трещит, не давая слова сказать, и за минуту Рыжий узнает, что он жутко волнуется, как они там с Тянем, что ему нужно купить подарок для Чжэнси, а рядом с Рыжим — замечательный торговый центр, и он завтра заедет, чтобы увидеться. Рыжий слушает молча, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, и чувствует, чувствует, как отпускает. От знакомых интонаций, которые с годами не меняются, хоть голос теперь и немного другой, от радости, которая из Цзяня так и прет на пустом месте, от привычного тягучего "Ры-ы-ыжий" вместо имени. Цзянь замолкает надолго, а потом вкрадчиво интересуется: — У вас точно нормально все? Тянь молчит и тебя тоже сказал не трогать. А мы вообще-то волнуемся. Авария эта... черт, я думал, мы потеряем Тяня. — В смысле: меня потеряете? — Да нет. — Цзянь шелестит чем-то по ту сторону и продолжает, уже явно что-то жуя, раздражающе чавкая: — Тяня. С тобой-то все понятно было: твоя мама позвонила, когда тебя доставили в больницу, и уже было известно, что помирать ты не собираешься. А вот Тянь... Бля-я, такого я еще не видел. Точнее, не слышал. Он звонил между рейсами и... ну, он был странный. Я думал, его сердечным приступом ебанет. — У него с сердцем проблемы? — внутри у Рыжего противно дергает тревогой. Цзянь умолкает, даже жевать перестает. А потом тихо, оглушающе тихо отзывается: — Нет. У него с головой проблемы: он сначала требовал дать тебе трубку, а потом грозился всех убить, если окажется, что его обманули и ты не в коме, а... ну, ты понял. Рыжий понял. И в голове как-то само собой всплывает воспоминание о Тяне, который, зайдя в палату, все смотрел на него и никак не мог отвести глаза, о том, как его пополам согнуло, и как он тыкался лицом в живот, сжимая в побелевших пальцах простынь, и не мог оторваться. И как-то само собой получается представить на одну долгую, жуткую секунду, что почувствовал бы сам Рыжий, если бы ему вот так позвонили с другого конца света: авария, кома. Или не кома, а уверенность в том, что самые страшные новости лучше сообщать лично. Рыжий закрывает глаза, чувствуя, как накрывает таким леденящим бесконтрольным ужасом, что горло сжимается. И внутри екает, болезненно, гулко, когда Рыжий не к месту вспоминает, как Тянь смотрел на него, прижимаясь спиной к стене и вытирая кровь с разбитой губы. Как Тянь смотрел, на лету подхватывая падающее, едва ли не в лицо брошенное кольцо. Которое Рыжий прямо сейчас, в эту минуту, привычным жестом на груди ищет, в очередной раз комкая ткань. Прощается Рыжий быстро. Прощается, обрывая на полуслове и обещая перезвонить. Прощается, потому что в динамике, помимо голоса Цзяня, слышится писк второй входящей линии. И Рыжий точно знает, кто это. И Рыжему очень нужно успеть и ответить. И приняв вызов, Рыжий даже не ждет, что он скажет. Рыжий говорит первым: — Забери меня, а? Проглатывает "домой". Проглатывает "быстрей". Думает, что сегодня обязательно приготовит говядину. Ту самую, которую он любит. И хамить не будет. И кольцо из ванной унесет. В какое-нибудь надежное место вроде ящика комода, чтобы не потерялось ненароком.