Erchomai (Я иду)

      shannon jae prior — anymore

      Чонгук не позволяет.       Неверующе смотрит прямо перед собой с пару долгих секунд, что нужны Тэхёну для того, чтобы встать перед ним на колени, подобно верной собаке — смиренной и преданной только ему одному. Но как только это случается, Чонгук шаг назад делает, ближе к двери, и, нет, он удивлённым вовсе не выглядит, но сосредоточен, серьёзен и смотрит прямо в глаза, сохраняя молчание.       Одним словом, молча и деликатно отказывает — и это бьёт, словно пощёчина. Оставляет Тэхёна, поступившегося с его неизменным сучьим характером, остаться стоять перед ним в той самой позе, что выражает покорность. Для Тэхёна давнишнего — ещё и являет собой унижение, но прямо сейчас он давит в себе свою старую суть. Обиду глотает, ощущая отчётливо, как приоткрывается собственный рот в удивлении.       Пауза между ними затягивается, из удивлённой становится весьма напряжённой — той категории, когда пространство вокруг начинает горчить нехорошими нотками грядущего эмоционального взрыва.       — Во-первых, я грязный, — заострённые черты лица альфы вдруг разом заметно разглаживаются: словно постарев лет на пять, он вздыхает тяжело-тяжело, а потом подходит ближе на шаг и протягивает Тэхёну руку, чтобы помочь подняться обратно на ноги. — А во-вторых, теперь, Тэтэ, я так не хочу.       — Так — это как? — Ким посылает ему один из своих острых взглядов, но чужую помощь всё же решает принять.       — Для начала, мне хочется в первую очередь с тобой теперь разговаривать, — говорит ему глава Дома Чон, даря улыбку самыми кончиками — невероятно усталую, но неожиданно тёплую. Будто скала с плеч свалилась. — Обстоятельства не располагали к тому, чтобы мы с тобой могли проводить много бесед, не находишь?       — Предположим, что так. И что ты мне предлагаешь?       — В перспективе я обещаю, что предложу тебе многое, — протянув руку, Чонгук касается его щеки почти невесомо. — Но конкретно сейчас я хочу предложить тебе помощь.       Тэхён хмурится.       Не понимает, к чему клонит этот мужчина, что сейчас выглядит так, будто вот-вот скажет что-то такое, из-за чего он точно или обидится, или разозлится так сильно, что...       ...— И сколько ты уже делаешь это? — голос Чимина спустя целых три месяца звучит непозволительно весело, а Тэхён чертыхается, потому что его лучший друг явно ловит невероятнейший кайф от того, что только услышал: — Не понимаю, почему ты так злишься. Нельзя отрицать, что этот шаг был очень разумен.       — Мне... стыдно. И странно, — признаётся омега, гипнотизируя стену. Чонгук с момента победы над Домом Вон его совсем не касается: они продолжают спать порознь, будто и не было всех тех страшных событий, что довелось пережить, не было всех тех ночей, что они проводили друг с другом, не было громких слов о любви и ошибок, которые ранили каждого. Сейчас, когда в жизни наступило затишье, какого Тэхён не проживал никогда, Ким ощущает себя абсолютно потерянным: словно замер в пространственном вакууме, что не отражает весь вихрь эмоций, которые обуревают его.       Тэхён хочет любить. И жить тоже хочет — на полную, абсолютно свободным, однако не может заставить себя сделать и лишнего шага с территории особняка, будто бы по старой привычке. Он не видел Чимина три месяца: лучший друг живёт не так далеко, однако в какой-то момент Ким неожиданно понял, что не достоин смотреть своему лучшему другу в глаза — не сейчас, пока тот невероятно счастливый и совместно с главой Дома Мин активно планирует, как будет выглядеть детская.       А ещё... Тэхён парадоксально продолжает бояться. Будто сознание всё ещё не признаёт факта смерти Хосока — кошмары мучают каждую ночь, и раз за разом бывший жених приходит за ним, убив предварительно всех, кто был дорог. В такие моменты он просыпается с криком — один, в роскошной постели в дорого обставленной спальне, в гробовой тишине и словно оглохнувший от собственных воплей. И будто постоянно в воздухе чувствуется столь нужный аромат кофе, но он отчего-то уверен: это всё игра подсознания. Психика, что оказалась кардинально поломанной, жадно цепляется за образ Чонгука-защитника, которого теперь можно открыто любить. И в котором Тэхён теперь так остро нуждается.       Можно открыто любить, да вот только сам Чонгук себя любить не даёт, а Тэхён не хочет навязываться и занимать его время: у альфы сейчас много работы — разгребает дела за Хосоком и делит чужие владения вместе с Юнги. Машина постоянно отсутствует, а если случается почувствовать в коридоре отголоски его природного запаха, то они, как правило, уже достаточно старые.       — Почему странно? — тянет Чимин в телефоне. — Нельзя не признать, что тебе нужна была помощь. И психотерапевт, и психиатр. Ты под присмотром. Тебе помогут, Тэтэ. Мы все многое пережили. Я тоже прохожу терапию.       — Проблема кроется в том, что я не привык говорить кому-то обо всём, что меня беспокоит, — закурив прямо в комнате, Ким откидывается затылком на спинку высокого роскошного кресла. — А ещё я... — нуждаюсь в нём. Невозможно скучаю. Он сказал, что теперь хочет со мной разговаривать, но мы даже не видимся, а он мне так нужен, что мне становится страшно. — Я... — и замолкает, почувствовав, что вот-вот шмыгнет носом позорно.       Сломался ты, Ким Тэхён. Некогда успешный малолетний ублюдок с затемнениями в дырявой душе и с кличкой из только лишь одной буквы, где V неизменно означала победу. Проиграл в схватке с собственным «я». И эмоциям своим проиграл.       Но странно было бы, если бы ты вышел сухим из воды, верно ведь? Прав Чимин: вы все многое пережили, это не могло на тебе не сказаться. Но нюанс всё-таки есть.       Юнги от Чимина почти никогда не отходит: немудрено, видимо, ведь они ждут ребёнка, да и отношения их изначально были построены совсем на другом. И сравнивать, наверное, глупо до безобразия: Юнги с Чимином — это не Тэхён и Чонгук с миллионами непроработанных комплексов, травм и обид.       И всё же, Чимин в Юнги очень нуждается, и совсем не как в отце своего ещё пока не рождённого сына, а как в равном партнёре. И Юнги в Чимине нуждается ровно настолько же. А Тэхён в своих нуждах под контролем врачей, которые пихают в него таблетки целыми пригоршнями и ведут с ним разговоры, одинок до безбожного. И сказать об этом боится. Ему всё ещё стыдно за чувства, всё ещё стыдно за страхи и всё ещё странно об этом кому-то рассказывать, даже если этим кому-то Чонгук платит баснословные деньги.       — Плакать — это нормально, — всё-таки шмыгнул, а Чимин всё же услышал, и голос его становится нежнее и мягче. Он действительно будет прекрасным родителем. — Ты не камень и у тебя есть право на то, чтобы чувствовать. Так что тебя беспокоит, Тэтэ? О чём ты боишься признаться врачам?       — Он нужен мне, — срывается очень прерывисто в тишину богато обставленной спальни. — Он нужен мне так сильно, Чимин, что я без него задыхаюсь. Всё, что я вижу последние месяцы — это его силуэт, когда он в очередной раз уезжает куда-то.       Лучший друг молчит какое-то время, словно тщательно взвешивая каждую мысль. Но недолго, а когда его голос снова раздаётся в динамике, то он звучит довольно уверенно:       — А ты не думал о том, что ты не один наблюдаешься? Может, ему тоже нужно чуть больше времени, чтобы заново строить с тобой отношения, а не ту гонку на выживание, в которой вы оба жили до этого?       О таком омега не думал: вольный природе своей, снова спешит, снова тоскует, снова испытывает слишком много эмоций, которые не могут найти толкового выхода — и потому плачет горше, почти что навзрыд. Одна только мысль о том, что Чонгуку может хотеться о нём позаботиться, неожиданно ранит так сильно, что он не ожидает и сам: девяносто два дня ожидания и непонимания, что сделал не так, дают знать о себе.       — Хочешь, я приеду к тебе?       — Не нужно, — давит сквозь слёзы. — Я справлюсь.       — Давай тогда, может, ты ко мне?       — Пока... не могу. У меня сеанс вечером и... несколько дел, — стыдно признаться, что его предел — это территория особняка, где каждый своим долгом считает ему услужить, но никто из всех этих людей не протянул бы ему руки помощи искренне. Возможно, даже Намджун, с которым они пару раз пересекаются абсолютно случайно: правая рука Дома Чон всё ещё смотрит на него с подозрением, и Тэхён принимает это как должное.       Взгляд Намджуна говорит ему: «Я всё понимаю, но всё-таки многое помню».       Взгляд Намджуна говорит ему: «Теперь нам всем нужно время».       Но детская импульсивность Тэхёна, которую тот думал, что похоронил ещё в день резни, вдруг побеждает над ставшим привычным холодным расчётом. Может быть, это всё пережиток ушедших событий, он точно не знает — в конце концов, не так давно он был готов сдаться, пожертвовать жизнью и отправиться в логово, чтобы прекратить войну за наследие своего некогда великого Дома.       А потом Чонгук на две недели запер его в собственной спальне и поставил на окна решётки, оставив лишь ноутбук без доступа в сеть, но с кучей загруженных фильмов, и несколько книг. Тэхён был один — если вдуматься, то с самой смерти родителей почти всегда был один. Он пережил столько, сколько многим даже не снилось, как пережил и Чимин — им Ким и по сей день восхищается. А если вдуматься крепче, то он был один абсолютно всегда: сначала под родительским гнётом умел не дружить, а лишь подчинять себе окружающих, а после — судьбой брошен спасать себя самому.       Возможно, он был обязан сломаться давно. Ещё в тот момент, когда Чонгук в кабинете указал на свой пах и сказал, что ему нужно вниз. Может быть, он и сломался, но в веренице страшных событий не заметил поломки.       А сейчас, в тишине и покое, он раскрошился. И даже отключив телефон, плачет навзрыд в тишину собственной спальни, не замечая момента, когда это перерастает в истерику, где он уже задыхается до тёмных пятен перед глазами и уже не кричит, а только хрипит перед тем, как отключиться.       Тэхён, скорей всего, слабый — слабее, чем он думал всю свою жизнь, и его от себя выворачивает: Чонгук справился, Намджун пошёл дальше, Чимин перешагнул через весь ужас, который ему подкинула жизнь.       А есть он.       Просто он.       Жалкая точка с огромным количеством денег, которые больше ему не нужны.

***

      — Дерьмо ваша тактика, — сейчас не его сеанс вовсе, но Чонгук отвалил слишком много бабла, чтобы не заявиться сейчас в один из кабинетов своего дома и не предстать глазам их одного на двоих мозгоправа. Вместо того, к кому сейчас поставили капельницу и заставили спать после нервного срыва. Чонгук очень зол, но ещё больше откровенно напуган: идея отгородиться пока от Тэхёна до той поры, пока он не разберётся в себе и не проработает свою личную тактику нового начала их отношений, больше не кажется выгодной.       Планировалось, что когда омега всё же расколется, то они проведут совместный сеанс, где начнут работу над тем, чтобы воздвигать что-то новое, однако Ким оказался слишком травмированным и процесс затянулся. Чонгук устал бегать от того, кто нужен ему больше всего. Он больше не хочет спать в одиночестве и с головой копаться в работе, пока не так далеко морально истощается тот, кого он поклялся себе защитить и спасти.       — Он звал меня, — продолжает, глядя врачу прямо в глаза. — Это слышал весь дом. Он кричал моё имя, плакал и потом отключился. Нам пришлось ломать дверь, потому что я отдал ему оба ключа от неё и он заперся, чтобы поговорить со своим лучшим другом.       — А я не согласен, — говорит ему бета средних лет, которого наняли для оказания психологической помощи. — Потому что прямо сейчас, согласитесь, вы, Чонгук-щи, совершенно не думаете о тех обидах, которые мы обсуждали с вами до этого. Вы просто хотите его защитить, а не копаться в своих школьных обидах. Для вас это прогресс.       — Но для него это боль! — ударяется о стену кулак и, резко выдохнув, глава Дома Чон прикрывает глаза. — Я заходил к нему каждую ночь. Смотрел на то, как он спит. Всё это время он спал беспокойно и бормотал моё имя. Он бессознательно звал меня целых три месяца, и только сейчас смог докричаться.       — Психика, Чонгук-щи, очень сложная штука: вы достаточно ломали друг друга, и зачастую даже сильнее, чем вас ломали ситуации извне. И вы сами сказали сейчас прекрасную фразу.       — Какую же?       — Он звал вас три месяца и только сейчас смог до вас докричаться. Вы правда так думаете?       Чонгук застывает, осмысляя то, что сказал — изначально он говорил только о том, что лимит его абсолютно исчерпан и сил находиться вблизи от Тэхёна, но всё-таки — вдалеке, больше нет. Однако слова, которые он бросил на импульсе, можно перевернуть совершенно иначе: а действительно ли смог Тэхён, поломанный общей на двоих с Чонгуком болью, наконец, докричаться? Не до главы Дома Чон, а до того малолетнего альфы, который терпел избиения, буллинг, бросил школу из-за него, потерял обоих родителей и по итогу из чувства ненависти смог вознестись?       Смог ли этот Тэхён крикнуть так сильно, чтобы тот Чонгук, которого этот в себе усыпил, смог проснуться, услышать и... отпустить?       Чон не знает, что отражается на его лице в момент осознания, однако бета, тепло улыбнувшись, кивает:       — Я вас поздравляю. Думаю, вы оба готовы к тому, чтобы взять небольшой перерыв друг на друга, а потом начать сеансы совместно. И раз мой клиент сегодня недееспособен... — поднимаясь с очередного роскошного кресла из кожи, продолжает врач свой вердикт: — То, полагаю, моё присутствие здесь больше не требуется. Желаю ему скорейшего выздоровления, а вам, Чонгук-щи — сил. Путь будет долгим, но, стоит надеяться, что все труды будут окуплены.       И на этих словах, низко ему поклонившись, тихо и скромно выходит за дверь, оставляя главу Дома Чон осмыслять всё, до этого сказанное.       Чонгук прошёл долгий путь. Полный предательств и унижения, начинённый травмами так, как свинец начиняет тела предателей Дома. Из мальчика, что когда-то был беззащитен перед сворой богатых шакалов, а после — жестоко ими унижен, он по головам и трупам давних врагов смог занять свою нишу. Сел на свой трон, чтобы никому его никогда не отдать. Сам себя воспитал, положившись на лучшего друга, а затем, несколько позже, обрёл и второго, доказав себе самому, что в этом мире есть люди, что достойны доверия. Но грешно было врать, говоря, что это всё было только ради того, чтобы добиться того, чего всю жизнь был лишён.       Пока Чонгук подростком дрался на улицах, чтоб отбашлить Дому Лан, в его душе чёрным клубком свернулась гадюка и терпеливо ждала.       Пока Чонгук убивался в тренажёрке целыми днями, а затем бил морды на подпольных боях, по своей получая не реже, змеища не отлучилась ни на минуту.       Когда все вокруг знали его Цепным Псом Чон, что руководит группировкой головорезов под протекторатом более сильных, чёрная тварь, разместившаяся прямо на сердце, знала его немного с другой стороны.       И даже когда он штурмом взял тот самый Дом, на который когда-то работал, и свергнул с престола их лидера, чешуя тёмных колец изнутри его разрывала.       Чонгук сделал больше, чем до него делали многие. Сделал всё лучше, чем до него делали многие. И вся сила и преданность Дома, что он держал в своих жёстких руках, покрытых тату, была ему подарком за труд. Но змея точно знала: этого мало.       Всегда будет мало, пока где-то там, далеко, Ким Тэхён — апогей всех обид и всей ненависти — вёл счастливую, беззаботную жизнь. По крайней мере, так Чонгук думал. Все эти годы ему было жизненно необходимо, чтобы омега, который духовно его искалечил, ощущал его приближение. Холодком в сердце, дрожью по телу — осознавал, кто таков Чон Чонгук, и отчётливо на ухо слышал фантомное: «Я иду. За твоей головой». У чёрной змеи, что так уютно устроилась на сердце Чонгука, глаза были карие и улыбка квадратная. А ещё был невыносимо скотский характер — она всегда отравляла абсолютное всё, до чего только могла дотянуться, но по итогу решила остановиться и сделать выбор в пользу того, изгадить мысли своей школьной игрушки.       Чонгук в те годы шёл вперёд напролом не для того, чтобы доказать всем вокруг, что он что-то значит. Нет, это, конечно же, тоже — терять ему было нечего, а жажда борьбы была слишком сильна. Но всё ещё глупо отрицать очевидное: Чонгук танком пёр также и потому, что была у него тайная страсть: знать наверняка — его эта значимость станет для Ким Тэхёна концом.       А по итогу вон, как сложилась: со временем и с пониманием змея превратилась в чёрную душу, в которую раз за разом плевали, и она начала кусаться в ответ. А образ, что столько лет калечил сознание, оказался поломанным молодым человеком, который упрямо крошиться отказывался. И как-то так получилось, что по итогу здесь и сейчас Чонгук, большой крутой альфа, стоит у двери в спальню того, кого когда-то ненавидел больше всего, а сейчас — полюбил столь же сильно. Стоит — и ненавидит себя, потому что Тэхён пострадал, а его снова не было рядом. Да, он многое понял, но предпочёл бы не понимать в этой жизни вообще ничего, если бы можно было житейскую мудрость обменять на здоровье конкретной персоны.       Чимин звонил пять раз. Юнги — три.       Жажда же самоуничтожиться трезвонит по мозгу, не прекращая.       Потому что Тэхён не пострадал здесь и сейчас — в данный момент он просто до пика дошёл, осознав, что всё закончилось. Если вдуматься крепко, то он страдал очень давно, ещё со школьных времён, никому того не показывая — не жаловался, а кусал руку до крови; не плакал, как могли заплакать другие, а срывался по-своему. Так, как умел. Так, как когда-то научили родители, видимо. Чонгуку было не легче в школьную пору — из-за того же Тэхёна, однако есть плюсы в возрасте: с опытом приходит много житейских особенностей, а максимализм уходит в небытие. И если сейчас он начнёт вдаваться в полемику в духе: «Я тоже страдал, но ведь я не сломался!», то это никогда не закончится.       Между ними двумя есть один огромный нюанс, который в корне меняет всё абсолютно. Если Чонгук свой жизненный путь когда-то сам выбрал, то Тэхёну такой жестокий билет выпал с рождения. И никогда никто у него даже не спрашивал, чего ему бы правда хотелось.       Даже Чонгук не спросил.       Мог задать этот вопрос тысячу раз. Но не задал.       А теперь Тэхён, мальчик от природы немаленький, сейчас лежит на кровати и спит из-за успокоительных в теле. И Чонгук, сидя с ним рядом, никуда не отходит. Может только спросить у Чимина SMS-сообщением, как тот смог преодолеть свой жизненный кризис и выйти почти что здоровым из череды ужаснейших травм. Хотя не дурак, знает и сам — всё дело в Юнги. Всё дело в том, как он с первого дня относился к нему.       Чонгук к Тэхёну относился... не так. И даже не так, как следовало ему к нему относиться впоследствии. И совершенно не так, как глава сильного Дома должен был относиться к тому, кто обратился за помощью.       Тогда, когда Чон, сидя в своём кабинете, сказал ему своё: «Тебе вниз», в нём говорил обиженный маленький мальчик, что хотел отомстить, поломать, надругаться. Тот, что хотел отплатить болью за боль, наслаждаясь триумфом: настал, в конце концов, миг, когда Тэхёну Чонгук стал жизненно нужен.       Потом тоже стал. Но немного не так, как изначально планировалось. Но Тэхён всегда оставался собой, чем зацепил уже немного иначе: непокорный и норовистый, хитрый, сам себе на уме — даже в моменты, когда Чонгук так хотел унизить его, он держался, не роняя остатки достоинства.       А внутри заживо гнил. И теперь, вот, до точки дошёл.       — Я от тебя не уйду, — обещает глава Дома Чон здесь и сейчас, нежно оглаживая чужое лицо. — Больше не отвернусь, хорошо? К чёрту врачебные методы, к чёрту стороннее мнение — я нужен тебе, а ты нужен мне. И если кто-то вдруг посчитает, что между нами есть что-то неправильное, я прикажу прострелить ему голову, потому что никто не может нас осуждать. Никто не смеет диктовать нам с тобой, как любить. Не после того, что нам довелось пережить.       И, наклонившись, целует чужой лоб, твёрдо решив про себя, что не отойдёт от Него до тех пор, пока Он не откроет глаза.

***

      — Багамы?       — Париж?       — Венеция? Или, может, Флоренция?       — Не обязательно выбирать что-то одно, ты можешь выбрать любое количество стран и любое количество времени, которое ты хочешь там провести, и я построю маршрут нашего отдыха.       Тэхён поднимает глаза, отстранённо догадываясь, что смотрит на другой конец стола волком. Что подтверждается, стоит Чонгуку столкнуться с ним взглядами — глава Дома Чон, головой покачав, только вздыхает, после чего тянет негромко:       — Как долго ты будешь на меня обижаться за то, что я решил доверить нас двоих специалисту?       — Я обижаюсь на тебя не за это, — спокойно отвечает Тэхён.       — А за что тогда? — хмурится альфа.       — Включи голову и хорошенько подумай, — к ужину он не притронулся, — вроде, большой умный дядя. Чимин, прекрати пытаться ему подсказать.       Лучший друг, до этого крайне эмоционально старающийся делать большие глаза и показывающий Чонгуку украдкой два оттопыренных пальца, другой рукой тыкая в того указательным, садится по струнке. Насколько вообще может сесть по струнке беременный.       — Даже я понял, — сообщает Юнги будто бы между делом, — но это вовсе не значит, что я не хотел бы отправить тебя, Ким, в детский сад. Как только мой сын родится, я начну смотреть варианты на будущее. Правда, когда он пойдёт туда, ты уже перейдёшь в старшую группу, но что уж поделать.       — Я смотрю, в тебе много гонора стало, — скосив глаза в его сторону, тянет Тэхён.       — Сколько было, столько осталось, — пожимает плечами глава Дома Мин. — Это твоя гордыня уняться не может, вот и ищет подвохи. Ты даже не можешь признать, что я прав. А я прав.       — Так, прекратите, — вздыхает Чимин. — Мы пришли в гости, так что не мог бы ты быть чуточку вежливее с хозяином дома?       — Я не хозяин, — качает Ким головой. — Я даже не принадлежу Дому Чон. Чонгук не мой муж. И, если хорошо пораскинуть мозгами, то мы толком и не встречались ни дня.       Разговор катится в задницу. Почти с той же скоростью, с какой крошится менталка Тэхёна. Сейчас он и сам себя раздражает: столько надеяться, что Чонгук найдёт на него время в своём расписании, а теперь, вот, отталкивает, когда тот, явно ощущая себя виноватым, пытается запланировать отпуск. Хочется толкнуть его, крикнуть: «Ты сказал, что решил проработать нас со врачом, но меня ты спросил? Предупредил?! Почему я не понимал, что происходит?!». Но не толкается и не кричится: рот словно зашили, а ощущение собственной слабости бороздит мозг не хуже лодки — поверхности гладкого тихого озера.       У него действительно нет прав обижаться. Нет прав на то, чтобы Чонгук перед ним как-то отчитывался: тот факт, что они любят друг друга, вовсе не значит, что как пара они смогут ужиться. Тэхён волен уйти, но он всё ещё остаётся в особняке, хрен знает зачем — может быть, потому, что хорошо понимает: сейчас попытка уйти будет расценена Чонгуком как расставание.       А как можно расстаться, если вы не встречались?       Что ему вообще можно? И почему слова, что жгут разум, не идут с губ?       Тэхён поднимает глаза и через весь обеденный стол встречается с напряжённым взглядом чужих, почти чёрных. Чонгук наблюдает за ним крайне внимательно, но не говорит ничего: в столовой повисает молчание, которое силятся хоть как-то разбить Сокджин и Чимин, и на фоне последнего Ким ощущает себя ещё хуже, чем прежде.       Это не зависть, отнюдь. Напротив: Чимин пережил столько всего, и сейчас остаётся приветливым, сильным. Ждёт, вот, ребёнка, уверен в спутнике жизни — а Тэхён поплыл головой, хотя его никто не насиловал и не пытался убить, и ни хрена ни в чём не уверен. В себе — в первую очередь.       У него нет права на то, чтобы быть неуверенным.       Он обязан быть благодарным за то, что живой, каждому в этой грёбанной комнате. Несмотря на жёсткие методы, несмотря на последствия — он всё ещё жив и в деньгах не нуждается.       — Мы рановато приехали, да? — Юнги говорит это своему близкому другу едва-едва слышно, но Ким всё равно невольно ловит каждое слово и опускает глаза. — Ему ещё нелегко.       Нелегко. Вот, как теперь говорят о тех людях, которые ненавидят себя за эмоции и не знают, как с ними справиться.       — Не нужно жалеть меня, — изучая поверхность стола, негромко произносит Тэхён, а когда Чимин руку протягивает, чтобы коснуться, то отстраняется. Не потому что противно, а потому что ни хрена не заслуживает, чтобы Чимин, который и без того натерпелся, его успокаивал.       Это Чимина нужно беречь. Хорошо, что у него есть Юнги. Они вообще хорошая пара, потому что Юнги чертовски заботливый, а Чимин духовно открытый. У них в отношениях наверняка не было секса из злости. И буллинга в школе не было тоже. И пустых оправданий по типу: «Я не умел по-другому», «Мне никто не показывал, что можно иначе» не было тоже. И Юнги наверняка в очередной раз не решил за двоих, не прислушавшись, а если вдруг и решает, то не оставляет Чимина не понимать, в чём же причина и что он сделал не так.       То, что у Тэхёна случился нервный припадок, можно понять — с одной стороны. Но его самого злит эта обида, которая жрёт изнутри уже второй день — хотя, с другой стороны, то, что вчера он открыл глаза и увидел у кровати Чонгука, ещё ни хрена и не значит. Не в их... отношениях? Они всё ещё не встречаются. И никогда не встречались. Жили вместе из-за нужды — да. Трахались, срывая злость друг на друге — на регулярной основе. Мерились, кто сильнее морально — каждый выдох и вдох. Красноречиво помечали друг друга — потому что а почему нет?       А потом резко влюбились. И осознали, что любить не умеют — ни один, ни второй. Никого, кроме себя, хотя у Чонгука подростком был шанс научиться, однако подросток Тэхён жестоко ему не позволил.       Он всё ещё не понимает, на правах кого остался жить в этом доме. И чего он, в общем-то, хочет от их отношений.       — Я пойду к себе, ладно? — облизнув нервно губы и ни на кого даже не глядя, он поднимается. — Приведу себя в порядок и сразу вернусь. Хорошо?       — Можно с тобой? — ну конечно, это Чимин. Лучший друг, лучший человек и лучший остов для поддержки.       — Не надо, Чимин-и. Лучше останься с Юнги, хорошо? — не нужно ему сейчас нервничать. И вообще переживать за Тэхёна не нужно: перебесится и успокоится. Он всю жизнь жил таким образом, просто сейчас резко атмосфера сменилась на непривычную.       Просто дайте ему пару часов на то, чтоб понять, какую маску надеть перед тем, как спуститься обратно в столовую. Едкого весельчака или привычную — самовлюблённого эгоистичного гада? Или, может быть, ещё что-то есть запылившееся, давно не используемое?       ...В спальне он долго стоит под горячими струями душа. Может быть, позволяет себе хорошенько проплакаться — никто не докажет. Состояние собственной слабости злит: ощущения странные, будто эмоционально снова подросток, который не знает, что чувствует, и скачет из крайности в крайность.       Тэхён хочет сбежать, потому что осознаёт: Чонгука он не заслуживает.       Но знает наверняка: не сбежит. Потому что хорошенько набегался за последние месяцы и сил на очередной марафон не осталось. И потому что понимает отчётливо: как бы он ни хотел Чонгука спасти от себя, сил отказаться от альфы не хватит. Эгоистично и глупо, возможно. Но он всегда таким был и эту черту в себе тяжело изменить даже в сознательном возрасте.       А когда выходит из душа, то... не удивляется. Потому что почувствовал запах ещё в тот самый момент, когда подошёл к двери в ванную. Потому что, возможно, некоторое время стоял и заставлял себя делать вдохи и выдохи.       Знал: сколько бы он ни простоял здесь, Чонгук не уйдёт.       — Я голый, — говорит отрывисто, проходя мимо него прямо к комоду: Чон сидит на одном из кресел и курит сигару, закинув ногу на ногу. — Отвернись хотя бы из вежливости.       — Я десятки раз видел тебя обнажённым, — замечает Чонгук. — Как и ты меня. Мне нет смысла быть вежливым.       — Зачем ты пошёл за мной? — потянув на себя увесистый ящик, задаёт омега очевидный вопрос.       — Потому что ты обижаешься из-за того, что тогда я решил за двоих и не предупредил тебя о нюансах своей терапии. Хотя мне всё-таки стоило, потому что это касалось тебя напрямую.       Пальцы, что сжимают ткань чистых боксеров, начинают дрожать.       — Кто подсказал?       — Чимин. Он был прав?       — Мы не говорили об этом с ним.       — Это не ответ на вопрос, который я задал.       Вдох.       Выдох.       — Возможно, — повернувшись к Чонгуку, нехотя соглашается Ким. — Но всё несколько глубже, чем кажется.       Вздохнув, Чон поднимается. Подходит вплотную, но не касается, словно ждёт разрешения. И смотрит в глаза: крайне внимательно, трепетно, с нотками нежности на дне чёрных омутов.       Тэхён всё это видит отлично.       — Поделишься?       — Это всё будет звучать очень глупо. Да и по сути своей тоже глупость, которая не стоит внимания, если быть честным.       — Ничто из того, что волнует тебя, не может быть глупым, — серьёзно замечает Чонгук, склонив к плечу голову. — Потому что для тебя это важно. А если для тебя это важно, то я не могу обесценивать это.       Тэхён молчит, глаза опустив. Всё ещё чувствует себя до ужаса странно: нельзя сказать, что некомфортно, поскольку вопреки всем жалким мыслям, вопреки всем тревогам и страхам ему хочется быть рядом с Чонгуком.       — Почему ты думаешь, что любишь меня? — подняв взгляд, наконец, решается Ким задать первый важный вопрос. — Я причинил тебе столько боли, сделал столько ужасных вещей. Из-за меня твоя жизнь стала такой, какой она является прямо сейчас, из-за меня когда-то всё пошло прахом. Да, это было давно, но такое забыть очень сложно. Разве не так?       Перед ответом Чонгук молчит в некой задумчивости — не больше пары мгновений, на самом-то деле, но этого времени Тэхёну хватает, чтобы начать сильно нервничать и невероятно тревожиться. Однако все страхи и ожидания плохих новостей разбиваются о касание нежное, что Чон ему дарит, нежно огладив под подбородком с нежной улыбкой:       — Я не думаю, — произносит негромко. — Я в этом уверен. И если тебя беспокоит тот факт, что ты чего-то сейчас не заслуживаешь, то я могу это понять.       — Говорил об этом с врачом? — лёгкий нервный укол с шутливым подтекстом — альфа распознаёт интонации верно, так что улыбка становится шире:       — И да, и нет. Говорил, но не обо всём. Ко многому пришёл самостоятельно.       — Например? — покачав головой, Чонгук делает назад пару шагов, но лишь для того, чтобы взять с постели лёгкий домашний халат и вернуться обратно с целью накинуть на чужие смуглые плечи.       — Например, я осознал, что тебя никто не учил любить просто так, потому что тебя самого всю жизнь любили только за что-то. И теперь ты смотришь на своего лучшего друга и думаешь, что не заслуживаешь чувствовать что-то, потому что, по твоему мнению, Чимин страдал больше тебя. Я угадал?       Опустив глаза, Тэхён только кивает.       — Открою секрет: Чимин думает так же, но по его мнению, страдал больше ты. Потому что, цитата: «Я сразу обрёл человека, которому смог доверить себя, а ему пришлось выживать самому».       — Потому что я сам приложил все усилия, чтобы у меня не осталось друзей! — восклицает Тэхён. — Как он может винить себя?! Преуменьшать то, что он пережил?!       — Вы дураки, — беззлобно отвечает Чонгук, обнимая его и прижимая к себе. — Вы оба пережили кучу дерьма. Сравнивать его бесполезно, но оно оставило на вас отпечатки. Главное, что каждый из вас уважает чувства другого, осталось только себя начать уважать. Могу ли я помогать тебе в этом?       — А Юнги помогает Чимину? — шёпотом задаёт Ким свой вопрос, поднимая лицо, чтобы поймать взгляд Чонгука. Тёплый настолько, насколько это только возможно. Именно такой взгляд зовут любящим?       Может быть.       — Да, — кивает Чон, с трепетом касаясь его влажных после душа волос. — Будь уверен. У них всё хорошо.       Сердце стучит. Особенно, если вдруг внезапно задуматься о том пути, через который они с Чонгуком прошли, чтобы вот так просто стоять по итогу посреди спальни Тэхёна и проговаривать.       — Я хочу, чтобы ты ощущал себя полноправным хозяином здесь, — говорит альфа негромко. — Что мне для этого сделать?       — Ты спрашиваешь совета сейчас? — немного нахмурившись, тянет Тэхён, немного не веря в такие расклады.       — Ага, — и Чон широко улыбается, не переставая нежно перебирать его волосы. — Я обещаю тебе, что больше не буду решать за двоих. Договорились?       — Договорились. Но от твоего предложения я пока откажусь, — и, губу закусив, омега вздыхает.       — Почему?       — Потому что для того, чтобы считаться хозяином дома, мне нужно завоевать доверие тех, кто в нём живёт. А этот путь долгий. Потому что, давай начистоту, я слишком долго был источником всех проблем здесь. И не только здесь, если ты понимаешь, о чём я.       Чонгук смотрит на него какое-то время, сохраняя молчание и слегка отстранившись. А затем, вздохнув, сгребает в крепких объятиях, положив подбородок на чужое плечо:       — Я понимаю, что это может звучать для тебя очень странно с учётом того, что я для тебя не авторитет, однако... я горжусь тобой. Прямо сейчас я очень горжусь тобой, Тэтэ.       А Тэхёну хочется вдруг разрыдаться от таких простых слов, которых ему никогда не говорили до этого. А Чонгук, вот, сказал. Знал ли он ещё год назад, что будет счастлив услышать нечто подобное от своего старого школьного недруга?       Но он всё ещё Ким Тэхён, а Ким Тэхён слишком чертовски хорош для того, чтобы плакать от жалости к себе самому. Ким Тэхён может запутаться и ошибиться, Ким Тэхён способен на импульсивные действия, а ещё он умеет хорошенько ломаться ментально, как выяснилось, однако сейчас, взяв себя в руки и ощутив облегчение, Ким Тэхён возвращает себе былую черту. Ту, за которую многие его ненавидели, но ту самую, которую он во все периоды жизни считал самой уместной.       Он себя не жалеет. Он над собой лишь упорно работает, чтобы поводов не было. И сейчас ему не стыдно за то, что Чонгук им гордится — он больше не приложение для сохранения силы влияния Дома, и он не омега, что прячется за спиной сильного альфы. Чонгук не гордится им так, как мог бы гордиться Хосок после того, как Тэхён бы родил ему пару-тройку наследников.       Чонгук видит в нём себе равного, гордясь им в это мгновение так, как мог бы гордиться Юнги, например. И для Тэхёна, которого вечно держали в роли разменной монеты, сейчас это важно. В самом лучшем из смыслов.       — Это не странно, — убеждает Ким, мягко ему улыбаясь.       — А как же это тогда? — слегка склонив голову, уточняет Чонгук.       — Справедливо. Заслуженно, чёрт побери, — улыбка из мягкой становится очень игривой — Чон негромко смеётся, снова ероша мягкие пряди, а затем, склонившись поближе, шепчет едва-едва слышно:       — Можно я тебя поцелую?       — Иногда вещи могут потерять остроту, если о них заранее спрашивать, — бровь вскинув, произносит омега, мягко коснувшись чужих губ указательным пальцем.       — Так можно? — улыбается Чон, ещё немного подаваясь вперёд.       — Нельзя, — нос наморщив, отвечает Тэхён, делая от него шаг назад. И вид Чонгука — невозможно растерянного и удивлённого даже как-то по-детски, его веселит: — У тебя внизу гости. Если ты сейчас меня поцелуешь, мы переспим. Нельзя заставлять людей ждать.       — Никто не осудит, — замечает Чонгук, делая шаг вперёд в новой попытке коснуться. — Все свои, в конце концов. Верно?       — Выйди из моей спальни, Чонгук-щи, и позволь мне одеться, чтобы я мог подобающе извиниться перед всеми собравшимися, — и Ким указывает прямо на дверь. — У нас впереди много времени.       — И отпуск, — замечает Чонгук, уже направляясь на выход.       Чтоб его.       — И отпуск, — со вздохом кивает Тэхён. И только тогда дверь закрывается.       ...— А мы... куда?       Этот вопрос правда волнует. Особенно после того, что стряслось накануне, когда Тэхён спустился в гостиную, где остались Юнги, Сокджин, Намджун и Чимин, и принёс свои извинения за поведение... изрядно, кажется, всех удивив. Остаток вечера прошёл очень спокойно: он улыбался много и искренне, вёл разговоры и наслаждался присутствием в доме гостей.       Взгляд Намджуна смягчился чуть ближе к полуночи: он даже позволил себе слегка его приобнять перед тем, как отправиться спать в другое крыло. Сокджин же шепнул, что если вдруг будет нужна какая-то помощь, ему стоит набрать незамедлительно. Хотя все вокруг знают, что Тэхён не будет звонить: запах омеги Намджуна уже изменился, что повествует о положении, и меньше всего его хочется дёргать по каким-либо вопросам.       Несколько уникальное произошло позже, когда Чонгук, мягко коснувшись его скулы костяшками пальцев, шепнул тихое:       — Я хочу поспать с тобой, — и Ким не был против, однако был весьма удивлён, когда, приняв душ и хорошо подготовившись, нашёл альфу с книгой в руках прямо в постели, а на журнальном столике обнаружил бутылку дорогого вина.       Это было... комфортно. Чонгук прекратил читать сразу же, как Тэхён вошёл к нему в спальню, но разлил вино по бокалам.       И до утра они... говорили. Обо всём и ни о чём сразу: о переживаниях, прошлом, однако в мягком ключе, так, чтобы не встревожиться на ночь, а просто посмаковать былые ошибки и не повторять их в дальнейшем.       Чонгук сказал ему:       — Я никому не позволю больше обидеть тебя. Даже тебе самому. Но больше всего мне бы хотелось, чтобы ты научился давать стойкий отпор другим людям. Не хочешь заняться чем-нибудь? Может быть, бокс?       — В моей среде было не принято, чтобы омеги занимались чем-то подобным, — слегка неуверенно ответил Тэхён, получив на это мягкое касание пальцев к руке и негромкое:       — Мне наплевать, кто что скажет. Но мне важно, чего хочешь ты. Хочешь на бокс? Я поддержу. Хочешь играть в футбол-баскетбол? Без вопросов. Хочешь на лошадях ездить? Пожалуйста. Всё, что угодно, лишь бы это приносило тебе удовольствие. Но сам я бы хотел, чтобы ты научился обороняться.       А затем, вздохнув тяжело, вдруг добавил:       — Я не буду склонять тебя к сексу. Если ты будешь не против, могу ли я просто обнимать тебя, пока сплю?       Тэхён не был против.       Тэхён был в абсолютнейшем шоке и понимал, что в копилку загонов неуклонно добавляется новый: Чонгук стал слишком осознанным и абсолютно готовым бросить к его ногам целый мир, в то время как сам омега пока откровенно теряется в вариантах того, что тому можно было бы дать взамен.       А уже после завтрака к нему подошли на глазах у обслуги и со спины сжали в объятиях, носом уткнувшись в кожу на шее.       — Что ты делаешь?.. — это было немного неловко: повар-бета, вышедший узнать его мнение о приготовленном блюде, неловко замер в дверях, после чего, поклонившись, удалился обратно.       — Разве неясно? — пробормотал Чонгук, прижимаясь губами к плечу в простой чёрной домашней футболке. — Дышу тобой, Ким Тэхён.       А после случается это, когда омега находит себя в машине в домашней одежде без какой-либо охраны. Чонгук в чёрных очках на водительском кресле невероятно улыбчив, одной рукой держит руль, а свободную положил ему на бедро. Тепло и приятно, конечно, но всё-таки:       — А мы... куда?       — На свидание, — пожав плечами, произносит Чон как ни в чём не бывало. А Тэхён, окинув взглядом домашние футболку и джинсы, переводит на альфу глаза:       — Я отвратительно выгляжу.       — Ты всегда потрясающе выглядишь, — абсолютно серьёзно замечает Чонгук, глядя вперёд — на дорогу. И Тэхён от таких простых слов задыхается, на самом-то деле, но слишком смущён для того, чтобы это озвучить, и потому смотрит в окно, ощущая себя, как в каком-то кино.       — И куда мы поедем?       — Я снял домик у озера на уик-энд, — просто отвечает Чон. — Буду с тобой и только с тобой. Даже телефон отключу.       Омега давится воздухом.       — Ты вообще в курсе, что свидания подразумевают собой немного не это?       — Ой, правда? — и Ким ощущает, что сильные пальцы в тату начинают нежно оглаживать. А сам Чонгук улыбается весело: — Мне очень жаль.       — Тебе не.       — Окей, каюсь. Мне абсолютно не жаль.       — А как быть с вещами?       — Нам всё сложили в багажник.       — Хорошо, а работа?       — Намджун, что, шутка? Все имеют право на отдых. Я тоже.       — Постыдился бы! У него Сокджин, так-то беременный! — восклицает Тэхён, брови нахмурив.       И тут Чонгук делает это. Слегка сжав бедро Тэхёна сильнее, улыбается криво и, на пару секунд оторвав взгляд от дороги, косится вбок, чтобы заметить с усмешкой:       — Ты тоже когда-нибудь будешь.       И это один из немногих разов, когда Тэхён из когда-то могущественного, но ныне павшего Дома Ким не может подобрать толковых слов для ответа.       И один из многих разов, когда Чонгук из когда-то простой группировки, но ныне — глава Дома Чон, открыто даёт ему понимание: отныне и навсегда Ким Тэхён теперь в безопасности и может строить жизнь так, как хотелось всегда.

***

      Возможно, им обоим была нужна эта парочка дней на свежем воздухе, несмотря на то что они живут в одном доме. Может быть, всё дело в том, что в доме у озера время как будто остановилось: Тэхён точно не знает, однако ловит себя на простом понимании — внутренне он расслабляется. И теперь точно может расслабиться, потому что пока он, обхватив чашку руками, смотрит на желтеющий лес за большим панорамным окном, его со спины обнимают, прижимая к голой горячей груди, что всё ещё хранит на коже аромат их соития. Тэхён в огромной белой рубашке — он всё ещё мальчик не маленький и шанс, что это рубашка Чонгука, как в дурацком сериале, отметается напрочь — альфа и сам в ней утонет. Однако она была в тех вещах, что положила прислуга в особняке, и поэтому Ким её приватизировал на парочку дней: по дому ходить и, может быть, спать.       Или трахаться, потому что Чонгук вообще не запаривался над тем, чтобы снять её, когда в какой-то момент при распаковке вещей в местной спальне они переглянулись, а затем уже оказались на белых накрахмаленных простынях. Это не было дико, скорее, нежно и страстно, а ещё достаточно быстро, однако ровным счётом, как нужно.       Но не так нужно, как оказались нужны эти объятия.       — Ты снова делаешь это? — ухмыляясь в чашку, мягко интересуется Ким, когда альфа прижимается носом к его основанию шеи. — Дышишь мной?       — Если быть честным, то мне даже не нужно быть рядом, поскольку я убеждён в том, что теперь смысл всей моей жизни состоит только в том, чтобы делать вдохи и выдохи во имя нашей любви.       — Так поэтичен, но трезв, — повернувшись в кольце чужих сильных рук, Ким бровь вскидывает. — Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы догадываться, что это всё неспроста.       — Всё — это что? — убегает от ответа Чонгук.       — Спонтанный уик-энд в глуши, красивые речи, сладкий секс и чай с бергамотом, — отвечает Тэхён, дёрнув за штанину мягких поёков, которые тот нацепил без белья. — Я вырос в этом дерьме, и я прекрасно осознаю, как ведут себя альфы, когда их кто-то кусает за задницу. Выкладывай, Чон.       Чонгук, глаза закатив, размыкает объятия, а после, вздохнув, берёт у Тэхёна кружку из рук, чтобы сделать глоток поостывшего чая. А затем, склонив к плечу голову, тянет:       — Хочешь минет?       — Вы устраняете остаток Дома Вон, потому что после смерти Хосока они хотят отомстить. А так как Хосоку был нужен я и мои деньги, а ни для кого не секрет, кого ты пометил, то теперь они охотятся за моей головой, — Тэхён действительно вырос в этом дерьме, а также хорошо знает конкретно Чонгука, так что не составляет труда угадать, что именно сейчас происходит в мире денег и боли. — И ты решил выебнуться и увезти меня без охраны, чтобы быть рядом со мной, потому что они ожидают или того, что ты окружишь меня толпой Дома Чон, или того, что мы будем дома. Дома, где остался Сокджин.       Вздохнув, Чонгук достаёт пачку и зажигалку из кармана штанов.       — Не остался, — и тут же закуривает. — Он вместе с Чимином в квартире Юнги.       — И меня с ними нет, — цепенея лицом, цедит Ким, глядя альфе прямо в глаза.       — Потому что ты под прицелом, а они в положении, — отвечает Чон честно. — Ни Юнги, ни Намджун не будут так рисковать.       — И давно вы все в курсе?       — Мы этого ждали с момента смерти Хосока.       — Но ты правда отключил телефон.       — Потому что доверяю Намджуну, — и, сделав ещё глоток чая, пожимает плечами. — Было бы странно, если б я не доверял своей правой руке? Но вообще, суть в том, что если бы он остался включённым, нас бы тут же нашли.       А Тэхён только и может, что головой покачать. А затем, вздохнув тяжело, садится на одно из кресел в гостиной:       — И насколько мы тут?       — Если честно, план был сказать тебе, что на выходные, а потом я хотел предложить тебе остаться подольше, потому что навскидку Намджуну нужна пара недель.       Пара недель.       Вот же блять.       — Нам покидать территорию можно вообще?       — Намджун попросил воздержаться, — и альфа вздыхает: — Если бы всё пошло так, как я и задумал, то ты бы не отказался. Но ты, как и всегда, слишком умён.       — Отказался бы, — и из груди рвётся нервный смешок. Когда Тэхён разбирал вещи, то не придал значения одному из нюансов, поскольку был уверен, что они здесь только на выходные, но теперь, когда дело приняло другой оборот, его начинает немного потряхивать.       — Почему? — хмурится Чон.       Тэхён не готов.       — Я омега, Чонгук, — напоминает Ким, глядя тому прямо в глаза.       — Я знаю, — вскинув тёмные брови, тянет глава Дома Чон.       Это тот шаг, к которому он хотел подготовиться. В конце концов, это тот шаг, который требовал от него максимально эмоциональной стабильности и всё же — доверия. Нельзя сказать, что он не верит Чонгуку, но нюанс всё-таки есть, потому что...       — Через три дня у меня течка. А ни блокаторов запаха, ни каких-нибудь подавителей в сумки не положили, — и наблюдает, как цепенеет чужое лицо. — У нас даже презервативов нет, чёрт бы побрал.       Потому что залёт возможен только лишь в течку — при сцепке.       Это всё и правда будто сериал. Большой крутой парень увозит его в блядскую глушь, силясь защитить от других злых людей, пока его заместитель занимается их устранением. Да вот не учёл, что теперь, когда они заперты в небольшом доме без нужных лекарств, спасать Тэхёна предстоит от него самого.       А у самого Тэхёна нет ничего, что могло бы помочь ему пережить этот период.       — Я не буду бросаться на тебя, словно дикий, — осторожно замечает Чонгук, мусоля в руках сигарету.       — Помеченный тобой течный омега будет тебя умолять взять его, — напоминает Тэхён. — Человек, которого ты, по твоим словам, любишь будет тебя умолять. А здесь даже нет замков на дверях, чтобы мы могли изолироваться. Ты правда уверен, что выдержишь?       — Уйду жить в лес, — теперь настал чонгуков черёд нервно смеяться.       — Оставишь меня одного без защиты? И в течку? — чертыхнувшись, Тэхён забирает у него сигарету, которую сам сразу прикуривает.       После этого они долго молчат, выпуская в тяжёлую паузу сизые струи. Чонгук, присевший на подлокотник одного из кресел, явно не решается заговорить какое-то время. А если влезть в голову самому Тэхёну, то можно слегка ужаснуться череде безрадостных мыслей, потому что он смотрит трезво на вещи и понимает: при таких раскладах событий они не сумеют сдержаться.       Это всё должно было случиться... не так. Тэхён должен был проработать всё дерьмо в своей голове, научиться жить в безопасности и начать доверять Чонгуку безоговорочно — притереться к нему, работать над их отношениями и над самим собой в них. Ещё этим утром он зарёкся быть лучшим другом для Чимина с Сокджином и пока что крайне хреновым партнёром-сожителем, но он правда хотел исправляться. А выправив всю чертовщину, что тиранит рассудок, мог решиться провести с Чонгуком несколько течек с предохранением, а уже после — начать робко ждать предложения. А если бы он его получил, то рискнул бы подбросить идею о паре-тройке лет для себя и всякое-всякое.       Тэхён не против детей. Но остро колется чувство, будто Вселенная продолжает смеяться над ним, намеренно путая карты и руша все адекватные планы на жизнь.       — Могу я спросить, о чём ты задумался? — негромко задаёт вопрос альфа, очевидно, не выдержав затянувшейся паузы.       — О том, что мне стопроцентно придётся делать нелегальный аборт после того, как нам разрешат выйти отсюда. Найдёшь мне по связям врача? Просить Сокджина сейчас провести операцию будет кощунством.       Он не хочет смотреть на Чонгука в этот момент, потому что это тот самый момент, когда только Тэхёну решать, что ему делать со своим собственным телом. Было бы славно, если б сейчас не проигрался сценарий, где альфа диктует омеге, что ему нужно рожать — хотя, с другой стороны, если это начнётся, то можно будет смело бежать от Чонгука, как от пожара. Потому что Тэхён слишком долго плясал под дудку отца, чтобы сейчас прогибаться под кого-то ещё. Из Чонгука бы вышел отличный отец — хоть потому, что у него почти всю жизнь отца не было, однако если он сейчас не поймёт, что Ким не готов давать шанс рождению жизни в себе, то разговор об их будущем будет исчерпан.       Они всё ещё притираются.       Тэхён всё ещё местами сходит с ума и далёк от образа хорошего папы. Слишком сложный период, в который ребёнок не вписывается.       — Я сделаю всё, что ты скажешь, — голос главы Дома Чон звучит тихо. — Но всё же лелею надежду, что у нас получится справиться.       — Мы оба знаем, что не получится. И да, Чон, — подняв голову резко, Тэхён смотрит ему прямо в глаза. — Я по твоему голосу слышу, что ты вот-вот сделаешь мне предложение. Сейчас я от него откажусь.       — Но почему?..       — Потому что, блять, это будет выглядеть жалко и глупо. Что-нибудь вроде: «Я заделал тебе ребёнка и хочу показать, что мне жаль» или «Тебе пришлось делать аборт, потому что я снова решил за двоих, и я хочу показать, что мне не плевать».       — Когда ты говоришь это так, звучит просто ужасно.       — Я говорю это так, как это на самом деле и есть. Я не хочу, чтобы ты предлагал мне свои руку и сердце из чувства вины. У меня ещё есть гордость, Чонгук, — и, поднявшись с кресла, омега смотрит на него сверху вниз. — И мне бы хотелось получить твоё предложение только тогда, когда ты будешь хотеть этого сам.       — Я хочу, — Чон смотрит серьёзно. Но не шевелится и остановить не пытается, сильно сконфуженный. — Просто, блять, мне так жаль, что всё происходит именно так. Я могу попробовать съездить до ближайшей аптеки. Хочешь?       — Сколько туда ехать примерно? — серьёзно задаёт Тэхён новый вопрос. — В этот дом мы ехали почти пять часов.       — Часа... два? В одну сторону. Вроде того.       — С риском для жизни?       — Думаю, да, — опускаются голые плечи понуро.       — Тогда мне будет лучше прервать начальную стадию формирования клеток внутри меня, чем, может быть, потерять человека, которого я очень сильно люблю, — ставит точку Тэхён.       И замолкает, увидев, как расширяются чужие глаза; хмурится сначала в непонимании, а затем — осознав.       Наконец-то признался.       Впервые сказал.       То, что так долго держал в себе, то, о чём давал понимание, но о чём прямо не заявил ни единого раза до этого дня.       Сказал.       То самое слово на «л».       — Тэтэ... — начинает было Чонгук, приподнявшись, но останавливается, потому как омега, вздрогнув в испуге, поспешно шаг назад делает: сердце колотится, а чувства счастья, что обычно сопровождает такого рода моменты, напрочь отсутствует.       Опять накрывает. Страхом за будущее, страхом собственных чувств, страхом без повода.

«Послушай, Чонгук — не Хосок. Он, конечно, тот ещё долбоёб, но он любит тебя»

      Это то, что недавно сказал ему его лучший друг, глядя в глаза и презрительно фыркая. И мозгами Тэхён хорошо понимает суть этих слов, однако сердце всё ещё сильно колотится ассоциациями и абьюзивными связками, что шепчет воспалённый рассудок.       Чувства — привязанность — зависимость — боль. Это то, как он сам всю жизнь жил: чувство ребёнка к родителям — привязанность к ним — зависимость от их положения — боль. Тепло дружеских чувств к другому омеге — привязанность — зависимость от внимания лучшего друга — боль от страха потери. Влюблённость подростка в другого подростка — привязанность в извращённых попытках заставить его смотреть на себя — зависимость от тёмных желаний подчинить его своей воле — и снова боль. А затем и Хосок, вереница спутанных чувств, убийство родителей, падение Дома, побег, страх, скитания, попытки найти безопасное место, насилие и...       Не так Ким Тэхён должен был заявить о своей любви к Чон Чонгуку.       — Я не причиню тебе боль, — внезапно находит тот ключ к разбитому сердцу: стоит, протянув руку, будто бы предлагая шаг сделать. — Со мной ты можешь чувствовать себя в безопасности. Твоё тело — твой храм. Я ничего никогда не заставлю тебя делать с ним. Не захочешь рожать никогда — не родишь. Захочешь сделать аборт, если через три дня мы не справимся — сделаешь. Ты не будешь испорченным, ты не будешь порочным. Я видел тебя во многих периодах и я также знаю, на что ты бываешь способен, однако вместе с тем я хочу, чтоб ты знал одну вещь. Я верю в то, что мы с тобой неуклонно меняемся, и я вижу, как ты стараешься. Я замечаю, как тебе тяжело, я понимаю это и я горжусь тобой, Тэтэ. Скажи, что мне сделать, чтобы тебе было легче любить меня и мне доверять — и я это сделаю. Только не уходи сейчас. Умоляю тебя.       Омега, застыв, смотрит ему прямо в глаза: таким Чонгук редко показывается — уязвимым, разбитым и доверяющим. Себя предлагающим, и это застаёт Тэхёна врасплох.       «Только не уходи сейчас», — он сказал. — «Умоляю тебя».       Умоляю тебя.       Умоляю тебя.       — Через три дня мы не справимся, — спокойно произносит Тэхён.       — Знаю, — так же спокойно отвечает Чонгук.       И Ким, протянув руку в ответ, переплетает их пальцы.       ...Они не справляются. Боже, конечно же, они не справляются, потому что было бы глупо думать иначе, когда они находятся в таких обстоятельствах. Было бы глупо думать иначе, что их пронесёт, потому что они бросаются в объятия друг друга, словно животные, и не расстаются три дня, что длится тяжёлый для Тэхёна период.       Течка ошеломляет. Секс во время неё объективно лучший из всех, что может быть в принципе — так природой задумано. И у Тэхёна были коитусы во время неё до Чонгука — с предохранением, ну, разумеется.       А сейчас всё словно иначе. В том смысле, что его кроет особенно сильно ещё потому, что это Чонгук. Спустя столько лет, наполненных болью, это, наконец-то, Чонгук — и вовсе не грубый и властный, полностью себе подчиняющий, а мягко ведущий и словно продавливающий всё его естество.       В момент, когда у них происходит первая сцепка, Тэхён такой хрупкий и слабый, такой остро пахнущий и невероятно чувствительный — мелко дрожит, себя за ребро ладони кусает и в спине прогибается от силы того удовольствия, что может быть только в течку. Ему никогда не нравилось ощущать себя так — хоть бы и потому, что все вокруг всю жизнь желали, чтобы он жил в таком коконе. Коконе слабой, беззащитной омеги, что является лишь приложением к большому и богатому дяде, которого определит в пару отец.       И сейчас Тэхён как никогда чувствует разницу. Да, он и раньше проводил течки с альфами, но с Чонгуком всё правда иначе.       Чонгук словно каждым касанием убеждает его: доверься; позволь мне о тебе позаботиться; разреши мне тебе показать, насколько ты важен; я не подведу, не разочарую тебя. Позволь мне тебя уважать и оценивать так, как тебя никто никогда не оценивал.       Но язык касаний — это чёртова лирика, потому что вслух Чон говорит те вещи, от которых сердце сбивается.       — Я всегда буду рядом с тобой, — шёпотом на ухо.       — Я брошу к твоим ногам целый мир, — прикусив кожу на шее.       — Я стал сильнее благодаря тому, что силён ты, — в губы губами.       — Спасибо, что подчинил меня, — глядя в глаза.       — Если это считается рабством, то я согласен служить до конца своих дней, — на чувственном выдохе.       Течка ошеломляет. Секс во время неё объективно лучший из всех, что может быть в принципе — так природой задумано. Но то, что происходит между ними двумя за эти несколько дней, невзирая на все опасения, можно смело назвать волшебством, потому что от животных инстинктов здесь были только порывы, что растворялись в любви с уважением.       И уступали сильным рукам в вязи тату на смуглой коже Тэхёна, что так нежно оглаживали.       ...— В книгах мир часто делится на две половины.       Тэхён чертовски устал: спали они достаточно мало, а по всему дому окна с его лёгкой руки уже сутки как настежь открыты, чтобы остаток запаха течной омеги перестал провоцировать его мужика пытаться зажать его во всех плоскостях. Его собственный ещё пока, вроде как, не сменился, выдавая беременность, хотя сложно сказать, потому что аромат собственной кожи сложно прочувствовать. И даже если и так, он обязательно сменится, подтверждая случившееся — есть вещи, которые просто-напросто чувствуешь. Так и Ким, сидя в одной из футболок Чонгука на высоком стуле за стойкой на кухне, сейчас хорошо ощущает: что-то изменилось внутри. Не новость ни для кого в этом доме. Вопрос только в том, что ему теперь с этим делать. Но он решает задуматься об этом чуть позже — когда эйфория от чувства заботы и нужности пойдёт на убыль, а они вдвоём целыми вернутся в особняк Дома Чон.       — Злодеи или герои, — продолжает омега, обводя пальцем ободок очередной чашки с чаем. — В книгах всё часто делится или на чёрное, или на белое. Как думаешь, кем бы ты был, если б попал на страницы печати?       — Зависит от концепта моего персонажа, — Чонгук, сменив треники, но не изменяя традициям ходить босиком и без верха, возится с кофемашиной. А ещё почему-то поддаётся порыву и решает испечь партию блинчиков, которую полностью берёт на себя, потому что Тэхён не уверен, кто из них повар хуже. — И от того, что от меня хочет автор.       — Можем отталкиваться от красивых фраз из социальных сетей.       — Это каких же?       — «Герой пожертвует тобой, чтобы спасти целый мир, но злодей пожертвует миром, чтобы сохранить тебе жизнь». Кем бы ты был?       Чонгук оборачивается, задумчиво губы поджав, однако молчит он недолго — склонив к плечу голову, вертит в руках пока что пустую кружку для кофе, а потом произносит:       — Я был бы злодеем.       — Серьёзно? — вскинув брови, Тэхён осторожно дует на чай. — И почему же?       — Потому что когда речь идёт о тебе, то во мне слишком много любви, чтобы развязывать новые войны, и слишком мало здравого смысла, чтобы выбрать переговоры, которые сохранят жизни людям, но на которых тебя может не быть.       — Ты опять поэтичен, — а взглядом — в поверхность стола.       — Не нравится?       — Нравится. Но когда ты включаешь своё красноречие, это значит, что что-то не так, — поднимает омега глаза, а затем читает ответ в чужих потеплевших: — Это распознаётся так быстро? Только сутки прошли с окончания.       — Видимо, — кивает Чонгук. — Хотя, может быть, дело и в том, что у альф обоняние развито лучше. Не знаю.       Тэхён делает ещё один глоток чая.       И понимает, что уже не так уж уверен, что хочет аборт, как был уверен за три дня до течки.       — Сообщишь мне, как примешь решение. Ладно? — тем временем просит Чон как-то неловко. — Не хочу, чтобы моё поведение или советы как-то могли тебя смутить или заставить усомниться в себе и том, что ты хочешь.       — Я же смогу говорить об этом с тобой? — уточняет Тэхён. — В конце концов, он не только мой, знаешь ли.       — Разумеется, сможешь, — поспешно заверяет глава Дома Чон. — Я просто хочу дать понять, что конкретно здесь решение должен принимать только ты. Ответственность общая, но тело твоё. Я приму любой выбор, потому что уважаю его и тебя.       И отворачивается обратно к кофемашине.

***

      — Твой запах.       Это то, что сообщает Чимин вместо приветствия спустя две недели после их возвращения, глядя на него во все глаза: дворецкий приводит Тэхёна в гостиную, где его лучший друг сидит перед ноутбуком в попытках выбрать обои в детскую комнату.       — Я унюхал его ещё у входной двери, — бодро сообщает Юнги из-за спины — Тэхён вздрагивает. — Бу, — добавляет альфа с усмешкой, после чего идёт к мужу и садится с ним рядом. — Вина не предлагаю по одной конкретной причине, но, может быть, чай?       — Можем ли мы перескочить все формальности, чтобы вы уже задали тот самый вопрос, который так хотите задать? — чертыхается Ким.       — Ох уж эти проблемы с гормонами, — незамедлительно тянет Юнги. — Его характер и так был не сахар, а теперь ещё это.       — Прекрати, — толкает его локтем Чимин, а затем, вздохнув, всё же озвучивает: — Ты будешь делать аборт?       — Да, буду, — твёрдо произносит Тэхён, проходя к дивану и садясь от лучшего друга с другой стороны.       — Не будет, — покачав головой, заявляет глава Дома Мин, после чего ловит на себе два взгляда сразу и поясняет: — Это пока он в стрессе и в ужасе, потому что он не был готов провести течку с Чонгуком, однако сейчас он уже потихоньку отходит. У него включается логика, где он потихоньку выходит из категоричного отрицания начинает задумываться, что всё не так уж и плохо. Потому что Чонгук долбоёб, но он любит его. И ребёнок этот пусть и случайный, но всё же желанный. Даже Тэхёном.       — А денег у него задницей жуй, так что потянет ещё с десяток таких чонгучат, — раздаётся от входа и, повернувшись, Тэхён видит Намджуна. А после затянувшейся паузы правая рука его альфы разводит руками и произносит: — Ну что? Не только вам можно делать срочные сборы для обсуждения важных событий!       — Не видел Юнги в особняке, — тянет Тэхён.       — Это был супер срочный созвон для обсуждения важных событий, — уточняет Юнги. — Я мог бы приехать, но на тот момент уже накидался вискариком, а просить водителя было лениво.       — Ты такой супер друг, — произносит Чимин, косясь на своего муженька. — Я бы тебе даже сто вон не занял с таким отношением.       — Самое главное, что я хороший отец, — говорит босс клана Мин назидательно. — Остальное детали.       — Ты ещё пока не отец, — замечает Чимин.       — Но я уже муж. Крутой муж, так-то, вот и мне бы такого!       — Тебя в твоём нынешнем что-то, блять, не устраивает, я не пойму?!       — Все пары к этому скатываются? — негромко шепчет Намджуну Тэхён.       — У меня есть подозрение, что это какой-то специфичный дедовской флирт, — отвечает омеге правая рука Дома Чон. — Вот меня просто бьют. Без всякого флирта.       Ким смотрит на него с изумлением после таких громких слов и не может подобрать нужных слов.       — Не парься, всё супер, — и Намджун ему лихо подмигивает. — Мне нравится.       После этого даже нужных слов не находится, и даже фраза Чимина о том, что юмор у некоторых куда специфичнее их с Юнги флирта, не делает ситуацию легче. Потому что он всё ещё прошмыгнул сюда тайно, пользуясь тем, что Чонгук куда-то уехал, и очень надеялся, что их встреча с Чимином пройдёт для главы Дома Чон в определённом неведении. А по итогу сидит между двух его лучших друзей, которые точно расскажут его альфе о том, что Тэхён о чём-то задумывается...       Чонгук сказал, что его мнение Тэхёна не должно волновать в этом вопросе. Проблема кроется в том, что... волнует. Куда больше волнует, чем того бы хотелось, потому что прямо сейчас, кладя руку на сердце, Ким хорошо понимает, что большинство его страхов и правда были беспочвенными. Совместный (пусть всё же и вынужденный) отдых вдали ото всех показал, что им всегда есть и будет, о чём разговаривать; что в сексе у них всё замечательно и что каждый из них готов к новым открытиям на тот крайний случай, если наскучат открытия старые; что Чонгук всё же может печь блинчики куда лучшего качества, чем это мог сделать Тэхён.       Что Тэхён его любит. Не то, чтобы это было новостью, однако он всё же сумел найти в себе силы, чтобы озвучить то сокровенное, что так долго испытывал. Мог бы честно сказать: всё это время любил, просто выражал по-ублюдски, пока был подростком, а затем был слишком напуган событиями, чтобы задумываться о таких вот нюансах их отношений.       Чон Чонгук — единственный альфа, с которым столь непокорный мужчина как Ким Тэхён когда-либо сможет пойти на уступки. Единственный, чью силу Тэхён может признать, и единственный, кому Тэхёну будет в кайф подчиниться.       Если быть точным, то весь Чон Чонгук — это роскошь и лоск, ничем не приправленное восхищение. Он объективно шикарен настолько, насколько Тэхён его превозносит в душе, потому что нет в нём желания страстнее, чем наконец-то увидеть, как светится счастьем тот человек, что весь мир к его ногам бросил. Альфа, что стимулирует быть сильнее и перманентно является объектом его вожделения, с определённой и несвойственной робостью ожидая того, когда же треснувшая по шву психика одного Ким Тэхёна позволит ему подойти чуточку ближе.       Позволит быстрее, чем ты можешь подумать, Чонгук.       Но пока что он здесь, в окружении альф и своего беременного лучшего друга: пытается справиться с тем, что ощущает и чувствует из-за того, что в его теле зарождается новая жизнь.       – К чёрту их, — вдруг сообщает громко Чимин и, повернувшись к нему, Тэхён понимает: друг детства смотрит прямо в упор. — Вот их двоих. Что б они понимали, а? Давай прогуляемся?       И в этот момент Юнги становится очень серьёзным:       — Одних не пущу. Тем более, когда вы оба беременны.       — Есть что-то, о чём я не знаю? — вместо ответа задаёт Чимин мужу вопрос. Тот, вскинув бровь, ждёт продолжения. — Опасность? Она нам грозит?       — Всегда, — говорит ему альфа. — Ты муж главы Дома Мин. Я даже не знаю, как тебе донести, что сейчас твоё положение выше, чем даже было у твоих же родителей во времена правления Дома Ким, ладно? В качестве пары мы с тобой в свет уже выходили, поэтому, собственно, я беспокоюсь.       — В моём детстве отцы всегда отпускали нас с Тэхёном куда-то вдвоём без охраны.       — Времена были немного другие, — внезапно понимает Ким полёт мысли Юнги. — Дом Пак и Дом Ким долгое время являлись сильнейшими ровно настолько, что нас тронуть банально боялись. А ещё мы были сыновьями-омегами, что снижало риск похищения, ведь за нас так не тряслись, как тряслись бы за альф. Тот факт, что Чонгук и Юнги смогли дать просраться всей закостенелой мафиозной тусовке, показывает их исключительность в ряде вещей, однако при этом даёт всем понять: вечных не существует, а ошибается каждый. Особенно в такое смутное время, когда активно идёт делёж территории. Я угадал? — и он выразительно смотрит на альф. — Сейчас наше сообщество должно напоминать стаю шакалов. Чонгук и Юнги по праву забрали в добыче самое вкусное, но это не значит, что долгое время им двоим не придётся это каждый раз защищать, чтобы другие не лезли.       — Сейчас в себя даже группировки поверили, — тянет Намджун. — Мне буквально отец с нар звонил спросить, что за чертовщина творится. О двух королях все гудят.       — Мы были свободны, потому что мы были вне права наследования, а я должен был хорошо выйти замуж, — кивает Тэхён. — Однако сейчас ты партнёр, который носит под сердцем ребёнка одного из двух королей. И я тоже ношу. Временно.       — Всё-таки хочешь сделать аборт? — интересуется тот Ким, что Намджун. — Думаешь, что не потянешь?       — Сначала я думал, что не потяну. Ментально, имею в виду, с деньгами, как мы все помним, у меня проблем больше нет. Однако сейчас я ощущаю себя, скорей, неуверенным в завтрашнем дне. Чимин замужем, его судьба понятна и чётка, а я Чонгуку никто.       — Вы живёте под одной крышей, — замечает Юнги.       — И спим в разных спальнях, — отвечает Тэхён. — На свидания тоже не ходим. Он говорил мне много... вещей, но конкретно сейчас это всё лишь разговоры, потому что, по факту, когда мы вернулись домой, он снова погрузился в работу.       — Её сейчас действительно много, — неуверенно вставляет Юнги.       — Я не осуждаю, — спокойно отвечает Тэхён. — Я и сам знаю, как это бывает. Чонгук неплохой человек, и с точки зрения моих с ним отношений меня почти всё устраивает, однако рожать от него... ненадёжно. Ребёнку не объяснишь, что отец не может участвовать во всех делах его жизни, потому что у него много работы. Вернее, объяснить я смогу, но тогда зачем ему такой отец вообще нужен? Да и посмотри на меня. Я и сам во многом ребёнок, куда мне рожать?       Воцаряется пауза. И в ней отчётливо слышно, как Чимин, коротко выдохнув, говорит: «Скоро вернусь» и выходит в коридор пентхауса, где велит принести Тэхёну что-нибудь вкусное и уходит наверх.       — Он куда? — моргнув, шепчет Намджун.       А Юнги, ухмыляясь, берёт конфетку из вазочки и кидает Тэхёну с насмешливым:       — Тренироваться быть строгим папулей. Я всерьёз не завидую нашему сыну, без шуток.       ...— Ты ему встречаться предложил хотя бы, придурок?!       В этой Вселенной есть только два человека, которые могут смело звать Чон Чонгука, главу Дома Чон, всякими плохими словами прямо в лицо. Один из них — Мин Юнги, человек, съевший с ним не один пуд самой отвратительной соли, был в таких переделках, что вспоминать даже страшно, и поднимался с колен на вершину.       Второй — муж Мин Юнги и, по счастливой случайности, первый парень Чонгука, которому тот отдал свою девственность, однако отныне и вовеки веков лишь близкий друг и почти что семья.       — А разве это не очевидно? — Чон Чонгук не такой уж и придурок, каким его сейчас хотят выставить, и он глубоко убеждён: наравне с четой Мин их льготной возможностью обливать его всеми помоями мира, есть также и вещи, которые кажутся... достаточно явными. — Он живёт в моём доме, мы разговариваем, мы ездили в отпуск...       — Ты не ездил с ним в отпуск, баран, ты спасал ваши задницы от остатка людей Чон Хосока, и это, сука, разные вещи! Омеги любят у-ша-ми, Чонгук, но ценят пос-туп-ки. Запомнил две переменные? Говори ему очевидные вещи и, еби тебя семеро, подкрепляй это действиями! Он сейчас вызрел в ту стадию, когда понимает, что не хочет рожать не потому, что не хочет ребёнка, а потому что, блять, его отцом будешь ты!       Чонгук, вздохнув, смотрит в окно на проплывающие мимо дома. А потом, опустив стекло, со вкусом закуривает, чтобы задать важный вопрос, попытавшись скрыть боль в низком голосе:       — А что со мной не так, собственно?       — С тобой всё так, полудурок, но я напоминаю, что все дела Дома не держатся лишь на тебе. У тебя куча людей, так посвяти своё время тому, чтобы уделить время Тэхёну, которого ты, вроде как, любишь. Говори очевидное, Чон, умоляю тебя, я понимаю, что ты стараешься изо всех своих чёртовых сил, а он сам по себе ментально очень силён. Однако сейчас он в положении, и это его уязвляет. Тэхён всегда больше всего боялся быть уязвимым. Ему всегда приходилось быть сильным, чтобы его собственный отец не сожрал, ты понимаешь меня?       — Окей, ладно, — и это Чонгук говорит не для того, чтоб отмахнуться, а потому что у него действительно начинает рисоваться картинка событий в полном объёме под копной тёмных волос. — Я понял тебя. Это проблема доверия мне не как к партнёру, но как к супругу и родителю в будущем. Так?       — Ты иногда секси брейн, Чон. Да, всё так, чёрт возьми.       — С чего мне лучше начать, чтобы он мог постепенно мне раскрываться в ипостаси родителя и, блять, ответил согласием на моё предложение?       — Ты сделал ему предложение?       — Я хотел, но не успел. Он сразу мне отказал.       — Что сказал?       — Что ему не нужен брак из жалости. То, что я отношусь к этому в другом смысле, отверг.       — В другом смысле — это в каком?       — Ну, для меня это зачатие было чем-то сродни... знаку свыше? Что мы должны двигаться дальше, развиваться и быть во многом серьёзнее. А для него это поначалу было трагедией из-за того, что он не был морально готов, а сейчас, по твоим словам, он мог бы родить, если б отцом был не я. Почему он так думает, я понимаю. Поэтому мне нужен совет, откуда начинать завоёвывать папу Тэхёна, а не просто Тэхёна.       — Дай ему то, чего ему никто никогда не давал, — серьёзно говорит Чимин в телефон.       — Что, например?       — Приоритет. Он всегда был для всех на втором месте и изо всех сил пытался стать первым. Так, как умел. Даже если оглянуться синхронно на школьные годы, это становится ясно. Да, он был жесток. Да, неправ. Но теперь мы с тобой понимаем, откуда это всё шло, а он хочет переработать себя, чтобы быть для тебя лучшим партнёром, а для вашего сына — лучшим родителем. Он максималист, но ему парадоксально нужно намного меньше, чем, например, нужно мне. Дай ему чувство собственной важности. Покажи, что ты ему доверяешь. Не только как своему приложению.       — Услышал тебя.       — Уповаю на это.       Это глава Дома Чон произносит, уже выходя из машины в одном из элитнейших районов Сеула и делая водителю знак, чтобы ждал.       — Начну прямо сейчас.       — В каком это смысле?       На том конце провода слышно звонок домофона ровно в тот самый момент, когда Чонгук набирает номер нужной квартиры, стараясь не слишком довольно склабиться в камеру. Чимин не сказал ему много нового, правда: Чон и сам не собирался больше прикрывать работой свою неуверенность и задался одной конкретнейшей целью — дать понять одному прекрасному парню, что альфа, которого он полюбил, действительно стоит доверия. В то время как тот самый парень стоит того, чтобы ради него шли на убийства. Хотя такой сценарий ими уже отыгрался на предыдущих страницах жизненной книги, и Тэхён остался здесь больше в проигрыше, нежели в выигрыше.       Поэтому, ладно. Убивать снова и снова ради него Чонгук точно не будет. Но всю любовь мира ему точно покажет.       Не потому, что не хочет, чтобы Тэхён делал аборт и всё-таки решил передумать в итоге — здесь он не лгал, что примет выбор омеги любым и равнозначно поддержит его. Просто... хочется очень, чтобы Ким улыбался как можно чаще теперь. И осознал, как же много заслуживает. Чон и без того проебался, ударившись в крайность и закопавшись в работе из страха повлиять на решение.       Об этом он думает, стоя в просторном зеркальном лифте дома Юнги. И в мыслях своих убеждается, когда вводит код допуска на нужный этаж, створки разъезжаются в стороны, а за ними ожидает Тэхён. Встревоженный, но не испуганный. Скорей, напряжённый и очень растерянный.       — Что ты здесь делаешь?       — Приехал, чтобы забрать тебя, когда ты захочешь уехать, и отвезти тебя в ресторан. Приглашаю тебя на свидание.       Чонгук не доверил помощнику этот момент. Он вообще никогда и ни за что не доверит Тэхёна кому-то, кроме себя, и даже такой нюанс выбрал сам. Даже сам позвонил, чтобы забронировать столик — невелик шаг, можно подумать, но для того, кто оставляет на сон всего пять часов, чтоб остальные девятнадцать посвятить делам Дома, довольно существенный.       — Я уже собирался уйти, когда Чимин мне сказал, что ты приехал сюда, — в этом Тэхён признаётся немного в неловкости и опустив глаза вбок. Явно смущённый попыткой донести до Чонгука тот факт, что он тоже старается делать шаги и по итогу решить всё объективно и вдумчиво, а не на импульсе и с невероятной тревогой.       Для кого-то и это покажется малым. Но не для главы Дома Чон, чей возлюбленный привык быть только лишь своевольным и сильным, а слабость признаёт унизительной. Чонгук его уже достаточно выучил, чтобы понять: тот факт, что Тэхён сейчас от него не сбежал в попытке закрыться в себе и разобрать свои чувства в тёмном углу, многое значит. Скорее всего, он приехал к Чимину как к гаранту доверия, чтобы тот помог ему разобраться. Сам Чонгук на пороге сейчас является триггером, пусть и желанным.       Но Чон всё ещё хорошо его выучил, чтобы понять: ему стоит огромных усилий сейчас говорить с ним откровенно.       Чтобы понять: Тэхён такими шажками даёт ему шанс. Даёт шанс им двоим быть друг с другом счастливыми, а их сыну — всё же родиться.       — Ты решил меня встретить? — это звучит очень нежно, а сердце дурацкое сладко сжимается в трепете. Пальцы, обтянутые чёрной кожей перчаток, невольно тянутся к чужой смуглой щеке, однако альфа, спохватившись несколько поздно, ту быстро тянет с руки.       И касается, с трепетом чувствуя, что к нему льнут в ответ. И смотрят прямо в глаза — прямолинейно и твёрдо:       — Да нет. Вышел спросить, какого хрена ты меня сталкеришь, и сейчас, когда ты ответишь на этот вопрос, поеду в лифте один.       В конце не удерживается — улыбка трогает губы, а затем становится шире, когда Чонгук начинает громко смеяться на этот ёмкий подкол.       — У меня такой вид любви, Ким.       — Решать за двоих и преследовать?       — У тебя точно такой же, не смей меня упрекать.       — Выходит, что мы с тобой больные ублюдки, — покачав головой, Тэхён фыркает.       — Только когда речь идёт друг о друге, — это Чон произносит, наклонившись к чужому лицу, уже выдохом в губы. — Так-то мы, в целом, с пивом потянем.       — Ты правда так думаешь? — негромко смеётся омега в ответ.       — Зато я так не думаю, ещё поебитесь мне тут на пороге, — раздаётся голос Юнги.       Чонгук делает шаг назад, однако не убирает руки.       — Разрешаешь? — подняв глаза на лучшего друга, он всё-таки улыбается едко.       — Запрещаю категорически, — с нечитаемой рожей отвечает Юнги, указательным пальцем тыкая в сторону лифта. — Позорники. Мой ребёнок не должен этого видеть.       — Он ещё не родился, — напоминает Чимин, выходя в лифтовый холл с таким видом, будто затрахался напоминать о такой немаловажной детали.       — У него уже есть душа. Она чиста, невинна и всё уже слышит. Я не позволю её осквернять! — парирует Мин.       — Не дай бог у него будет твоё чувство юмора. Я немедленно подам на развод и на лишение меня родительских прав, — с постным лицом заявляет Чимин.       — Надо было выбирать отца чуточку тщательнее, — замечает Юнги. — Тогда бы и не пришлось терпеть вот такого плохого меня.       — Ты потрясающий, — совершенно спокойно заявляет ему его муж, подходя прямо вплотную и обнимая за шею. — Для меня самый лучший.       Юнги, мгновенно расслабившись, наклоняется для поцелуя.       — Но больше никогда не шути, — отрезает омега, размыкая объятия и делая назад уверенный шаг. — Или сходи на комедийные курсы, серьёзно.       Тэхён громко фыркает, Чонгук начинает заливисто ржать, а сам Юнги, глаза закатив, поворачивается к дражайшим гостям их скромной обители, чтобы совершенно не скромно заметить:       — Может, вы уже свалите?       — Я думал, что ты по мне очень соскучился, — продолжает улыбаться Чонгук, обнимая Тэхёна за талию и прижимая к себе. — И считаешь минуты до встречи.       — Чем дольше я не вижу тебя, дорогой лучший друг, тем слаще мгновение встречи. По этой причине желаю нам с тобой ещё век не видеться, — не теряется Мин, после чего салютует каждому здесь и, взяв Чимина под руку, скрывается за дверью, ведущей в пентхаус. Чонгук точно знает, что девятизначный код доступа на этаж квартиры главы Дома Мин обновляется раз в сорок восемь часов, а вот эта красивая дверка, за которой только что скрылась молодая семья, сможет выдержать небольшой взрыв. Юнги очень внимателен в том, что касается безопасности места, где он ночует (или, по крайней мере, пытается) и где живёт его муж. И будет жить сын.       И полностью разделяет позицию своего лучшего друга. Ведь точно знает, что все дома вокруг ресторана, где они будут ужинать, уже со всех сторон прочёсаны людьми Дома Чон на наличие снайперов, а после того, как они с Тэхёном садятся в машину и он отпускает водителя, за ними незаметно едет сопровождение. На всякий случай.       Чонгук не знает, что решит по итогу Тэхён, но меньше всего ему бы хотелось подвергать своего мужчину опасности в такой уязвимый период.       — Почему ресторан? — задумчиво тянет омега спустя пять минут езды по дороге.       — Не голоден? — и новый «Мерс» замедляется было, однако Ким качает головой, поясняя:       — Всё в порядке, я голоден. Просто мы были с тобой на свидании только разок, и это плохо закончилось. Ну, или не плохо, но... — и, вздохнув, Тэхён к окну отворачивается, видимо, поняв, что сказал лишнего.       — Тэтэ, — мягко произносит Чонгук, скосив глаза в его сторону, — тебе не нужно чувствовать себя виноватым за то, что ты боишься того, что это случилось. Бояться нормально. Особенно, когда ты не планируешь... это.       — Не называй «этим» своего первого сына, Чон Чонгук, — нервно дёргает уголком рта Тэхён. — Даже если он не родится, он не виноват в том, что его отцы обосрались.       — Я не называл «этим» нашего первого сына, Ким Тэ, — отвечает Чонгук, переводя взгляд на дорогу. — Я сказал так о процессе зачатия. Он для меня... — и осекается. Потому что такие моменты опасны — они могут заставить Тэхёна начать сомневаться в том, как ему нужно распорядиться собственным телом.       — Продолжай, — давит Тэхён немного надломленно. — Кто твой сын для тебя?       — Часть тебя, — глухо признаётся глава Дома Чон, — и часть меня. Результат нашей любви. Вся Вселенная.       — Сейчас задам глупый вопрос.       — Не думаю, что он будет таким, — комментирует альфа. — Я хорошо тебя выучил и вижу, что тебя сейчас беспокоит. Да, я буду любить его. Да, моя любовь к нему будет не той, какая у меня есть к тебе, но я буду. Безоговорочно.       — Выбор, — вставляет Ким после паузы. — Если тебе предстоит выбирать, что ты сделаешь?       — У меня есть целых девять месяцев, чтобы совершить то, что до меня удалось лишь одному человеку.       — Ты о чём сейчас? И... о ком?       — О твоем покойном отце. И если ты решишь всё же родить, Ким Тэхён, то у меня есть конкретный срок, за который я собираюсь достичь такого величия, чтобы никто не посмел даже подумать оспорить мои статус и власть. Тогда мне никогда не предстоит выбирать.       — Тебе напомнить, что с ним случилось? — уточняет Тэхён.       — Моя сила в том, что я хорош в том, что зовётся анализом, и умею учиться на ошибках других, — кривит губы Чонгук. — Так что с нами такого не будет. Верь мне. Я хоть раз обещал что-то, что не смог выполнить?       — Да.       Фантом тормозит на обочине. Чон, повернувшись, смотрит Тэхёну прямо в глаза.       — Что же?       — Быть рядом со мной, — омега глаз не отводит, и они снова будто в разных углах смертельного ринга — дерутся по раундам насмерть. — Мы провели в том доме две недели, и это было чудесно, Чонгук. Но вот ещё две недели как мы с тобой оттуда уехали, и это третий грёбанный раз, когда ты наедине со мной. Я всё понимаю, чёрт побери, но мне не хватает тебя! Работа важна, но не настолько! Какой прок от неё, если тебе даже некому будет передать своё дело?!       — Пусть не сейчас, но когда-нибудь мы... — начинает было Чонгук, но Тэхён перебивает немедленно:       — Ищи кого-то ещё. Кого-то тупее меня. Я никогда не рожу такому как ты, потому что не ощущаю себя рядом с тобой в безопасности. Вернее, рядом с тобой ощущаю, но я так редко бываю непосредственно рядом, что чаще всего я уязвим, а я ненавижу быть уязвимым, Чонгук, и ты это знаешь. Мы даже спим с тобой в разных постелях опять. Ты не готов стать моим мужем. А отцом так тем более. Поэтому мне не нужны твои предложения. И нужно другое жильё.       И, откинувшись на подголовник, снова вздыхает, прикрыв глаза, будто смертельно устал. А затем негромко роняет:       — Прости. Это гормоны, наверное, и...       — Нет, ты прав абсолютно, — вздыхает альфа, касаясь его руки пальцами. Всеми силами стараясь сдержать то, как ему стало страшно лишь от перспективы, что Тэхён может уйти. А потом решает не сдерживаться и, вцепившись в чужую ладонь, позволяет омеге увидеть, как крупно дрожат его кисти. Позволяет услышать, как дрожит его голос: — Я не знал, как вести себя, и поэтому вёл себя, как козёл. Я боялся влиять на твоё решение как бы то ни было. Поэтому я опять начал много работать, чтобы не думать о том, что я... блять, — последнее срывается карканьем вместе с первой солёностью по щекам вниз. И всё это — под внимательным взглядом Тэхёна, чьи глаза сейчас распахнулись, словно в неверии.       — Чтобы не думать о том, что ты? — омега словесно подталкивает.       Чонгук закрывает глаза.       А потом признаётся на прерывистом выдохе:       — Хочу тебя рядом с собой до конца моей жизни. И хочу, чтобы он всё же родился. Я бы не отошёл от тебя, Ким Тэхён, ни на шаг, я клянусь своей жизнью. И с этого дня не отойду. Я костьми лягу, но когда я сделаю тебе предложение, ты ответишь на него положительно.       — У тебя есть девять недель, чтобы это мне доказать, — блёкло произносит Тэхён.       — Ты хочешь вакуумный? — хрипло уточняет Чонгук.       А омега, губы скривив, только качает головой при ответе:       — Нет, я буду рожать. Но не уверен, что останусь рядом с тобой. Потому что люблю тебя до безумия, но приложением к альфе больше быть не хочу. Надеюсь, ты понимаешь.       — Ты никогда не был для меня приложением.       — Ну да, потому что я просто твой приживала.       — Ты не мой приживала, чёрт бы побрал, ты любовь всей моей жизни, ты мой мужчина! — восклицает Чонгук, позволяя себе плакать почти что навзрыд, уже ничего не стесняясь.       И видит на чужих щеках такие же дорожки от слёз.       — Что мешало раньше сказать? Не на эмоциях перед схваткой с Хосоком, которая могла стать смертельной, а после, уже в мирное время? Вместо того, чтобы меня игнорировать по предложению доктора? Что мешало просто сказать: «Тэхён, ты мой мужчина, я хочу быть с тобой даже тогда, когда не делю твои деньги и задницу»? Я, сука, мучился, терпел косые взгляды твоих людей на себе, потому что от меня, блять, тобой за версту разило, а сейчас метка уже даже не обновлялась тобой чёрт знает сколько! А потом... это всё. Течка и дом. И опять глухая стена после того, как мы вернулись, а сейчас ты, мать твою, приезжаешь за мной, как ни в чём не бывало, и просто везёшь меня в ресторан, пока за нами едет шеренга всех тех, кто со мной глазами не сталкивается. Что я должен думать, Чон? Что?       Чонгук сохраняет молчание, признавая своё поражение. А Тэхён опять нападает — вываливает, что скопилось в душе, фактически криком:       — Тогда ты сказал мне, что теперь всё будет иначе и что теперь ты хочешь со мной разговаривать! Но даже сейчас, заметь, по существу говорю только я, а ты только и можешь, что дёргаться только тогда, когда прижимает! Смерть, мой уход — всё равно! Почему ты действуешь только на негативе, Чонгук? Почему обещаешь, но не выполняешь? У меня есть деньги, я могу уехать, если смущаю тебя. Но ведь ты хочешь, чтобы я оставался. Зачем?       — Потому что я люблю тебя.       — Одних слов недостаточно. Явно не в тех отношениях, что начались со взаимовыгоды, а потом ты с широкой руки решил оставить мне все деньги отца потому, что тебе показалось, что ты меня любишь.       — Мне не показалось.       — Тогда почему с тех пор, как Чон Хосок умер, в особняке мы спали в одной кровати лишь раз? Потому что ты не умеешь любить без напряга? Рожать с угрозой для сына я точно не буду. Или потому что в хуёвый период тебя захлестнули эмоции и ты перепутал любовь и страсть, а?       Чонгук молчит, потрясённый услышанным.       — Мне нужны ответы, Чонгук, — выдохнув, цедит любовь всей его жизни. — Но вместо них опять тишина. Подумай об этом. И открой дверь. Я не хочу ехать с тобой в одной машине, как не собираюсь возвращаться в твой особняк.       — Тэхён, стой, я...       — Подумай два дня, что тебе действительно нужно. Я сниму номер в отеле.       — Я не отпущу тебя, — предупреждает глава Дома Чон.       — Отпустишь, конечно, — отвечает Тэхён внезапно спокойно. — Иначе я брошу тебя прямо сейчас и больше не дам ни единого шанса. Пусть кто-нибудь из твоего «хвоста» отвезёт меня в «Хилтон».       И на этих словах двери щёлкают. Омега выходит на воздух, всё ещё шмыгая носом, и позволяет прохладному вечеру себя огладить по волосам и разгорячённым щекам. Однако ждёт совершенно недолго: к обочине подъезжает спортивный «Land Rover», призывно аварийкой мигает.       Тэхён же машину явно узнаёт куда раньше, чем видит водителя. И, чертыхнувшись, роняет негромкое «Ну, разумеется», а после этого садится на переднее место к Намджуну в салон и пристёгивается.       Чонгук с места не двигается ровно до тех пор, пока машина не скрывается на горизонте шоссе, явственно чувствуя, что его колотит нервный озноб от страха возможной потери.

***

      Намджун говорит:       — Я должен знать? Нет? Тогда закрою свой рот, — и начинает импонировать Тэхёну сильнее, особенно, когда тормозит на одной из заправок и покупает тому зарядку и блок, хотя его об этом никто не просил. Потом, хорошенько подумав, звонит в тот отель, куда везёт столь ценный груз, и заранее бронирует номер и ужин туда.       После этого в салоне повисает молчание где-то на час: Тэхён не имеет понятия, о чём говорить с человеком, который его много лет ненавидит, а Намджун, видимо, просто терпит его присутствие рядом — по крайней мере, сейчас, когда не нужно из себя строить чёрт знает что, чтобы не портить другим настроение. По крайней мере, его запах усилился в негативном ключе, а Тэхён слишком сильно работает над ребилдингом собственной личности, чтобы не цыкнуть презрительно, а почувствовать крайнюю степень неловкости.       — Я хочу извиниться за то, что теперь ты вернёшься позже других.       — Ты моя работа, Тэхён, — спокойно и без былой клоунады говорит ему альфа. — Чонгук отбил сообщение, что тебя надо забрать из машины, и я забрал. В любом случае, не извиняйся. Судя по его зарёванной роже, вы крупно поссорились: не помню, когда он последний раз плакал. А теперь ты едешь в отель и... ах, чёрт, я же не должен знать, верно?       — Я решил, что буду рожать, — негромко говорит Тэхён в свою очередь, а на присвист добавляет чуть тише: — ...и, видимо, он с ребёнком не будет знаком.       Машина даёт по тормозам — достаточно резко, чтобы порадоваться, что они насквозь проезжали одну из наземных парковок, ныне пустующую по непонятной причине. Водитель поворачивается к нему в изумлении, не в силах подобрать нужных слов для вопроса. Вздохнув, омега начинает подробный рассказ от момента, когда Чонгук принёс ему голову в ящике и до прошедшего часа. К чести Намджуна, он не перебивает ни разу — лишь восклицает всякое в духе: «Ебать то колесо!» и «Какой же ты говноед, Чон Чонгук!». И к концу рассказа его взгляд сильно теплеет.       Ровно настолько, чтобы правая рука главы Дома Чон откинулся затылком на подголовник и заявил:       — Туда его, чтоб не втыкал. А то на словах он Юлий Цезарь, блять, а на деле всё ещё долбоёб редкостный.       — Что ты имеешь в виду? — уточняет Тэхён, склонив к плечу голову.       — Да всё о том, что кто-то может сказать о тебе, что ты зажрался. Мол, знаете ли, он сохранил тебе жизнь и вообще позволил жить в своём доме, только давай начистоту: у вас было сложное прошлое, а когда ты пришёл к нему на поклон, он явно взял оплатой за помощь не только гарантию, что ты отдашь ему все свои деньги. Я угадал?

«Тебе вниз, Ви»

      Тэхён коротко вздрагивает. Намджун на это кивает с задумчивым:       — Я угадал. И, если честно, он достаточно громко брал с тебя аренду за проживание на своей территории — мы все были в курсе. По сути, то, что было между вами двумя — это страсть, негатив и насилие, причём не только физическое. А потом вы друг в друга влюбились, но, как бы странно и страшно то ни звучало, легко любить, когда кому-то из вас всегда угрожают, но тяжело — когда всё спокойно. Особенно, когда дело касается вас двоих. Как его друг хочу честно сказать: он правда пытается. Но он никогда не влюблялся спокойно: первый раз у него был Чимин, и мы все помним, как протекал этот процесс и чем всё в итоге закончилось, — выразительный взгляд, Тэхён отводит глаза. — А вторым был, собственно, ты. Когда ему не нужно грызть глотку за тех, кто ему дорог, он теряется и, как ребёнок, не знает, что ему делать. Большой крутой парень, склонный к убийству людей, боится выражать свои чувства. А теперь я хочу сказать тебе как сторонний участник конфликта, потому что он с меня три шкуры спустит, чтобы узнать, о чём мы с тобой разговаривали. Готов?       — Да.       — Всё ты правильно сделал. Потому что ты не зажрался, а правда стараешься. А как тут стараться, когда тебя на качелях катают? Плюс, ты в положении, причём нежеланном. Ты уязвим. Тебе нужна поддержка того, кто тебе этого ребёнка заделал, так чья вина в том, что Чонгук ударился в крайность и настолько боялся спиздануть тебе что-то не то, что решил вообще свинтить с горизонта, а потом появиться с букетом. Давай честно: ты был рад его видеть в доме Юнги, я угадал? До поросячьего визга. И ещё в пентхаусе, на самом-то деле, решил, что будешь рожать, потому что хочешь дать вам двоим шанс. И уже в машине вы начали сраться, потому что слово за слово, триггер за триггер — и вот ты уже едешь в отель.       — Я не могу сказать, что это было именно так. Он говорил достаточно много, но когда мне нужно было услышать, что он действительно думает, то он... оставался собой.       — Он молчал?! — восклицает Намджун, а потом, увидя ответ на лице своего пассажира, бьётся лицом о гудок. — Он молчал. Боже, ну и еблан, каждый раз те же грабли. Но, повторюсь, в этом вопросе я на твоей стороне: нам-то он затирает, что он всё успевает и с лихвой комбинирует, а мы с Юнги всё удивлялись, откуда у него в сутках сорок часов. Грустно, конечно, что он только в теории думал, что ты всё поймёшь и будешь жрать это. Ты явно не тот человек, который будет биться в закрытую дверь вопреки здравому смыслу. Ты небось ему сказанул что-то в духе: «Я люблю тебя, но лучше рожу в одиночестве»?       — Типа того, — кривит Тэхён губы невесело.       — Поступил по-тэхёновски, согласно канону, короче, — столь же невесело смеётся Намджун. — Туда его, — повторяется, а потом смотрит омеге на руки и тянет: — И ведь надеешься, что он тебе позвонит. Телефон в руках вертишь.       — Всегда буду надеяться, — признаётся Тэхён. — В этом весь я, разве не так?       — Он позвонит, — обещает Намджун. — Или сделает что-нибудь романтично-тупое, как это всегда происходит. Сейчас, прорыдается в тачке, потом поездит по городу, поймёт, что не сможет уснуть, когда тебя нет в поле зрения, сделает меня пидорасом за то, что я тебя поддержал и науськал против него, и как начнётся хит-парад лютой хуйни в его духе, успевай блевать бабочками. Но выводы сделает, за это я отвечаю. Так что будет у вашего мелкого оба родителя.       — Что ты подразумеваешь под хит-парадом? — осторожно интересуется Ким.       — Например... — и, повернув голову вбок, Намджун кивает на вид за стеклом. — Это.       И, взглянув туда, куда ему указали смотреть, Тэхён громко ахает, увидя в конце всё той же парковки огромный лимузин чёрного цвета и своего благоверного с огромным букетом цветов, что стоит, дожидаясь, когда его всё же заметят.       — Он выбрал розы? — бормочет Намджун между делом. — Какая пошлятина. Если что, ещё не поздно уехать, я теперь его тоже знать не хочу и своего ребёнка знакомить — тем более.       И тут в голове неожиданно щёлкает.       — Ты и не вёз меня в «Хилтон», — произносит Тэхён.       — Конечно, я не вёз тебя в «Хилтон». Я всё ещё его дружок-пирожок, а ещё он платит мне деньги. Он бы уволил меня и кастрировал, если бы я не дал ему шанса подарить тебе розы, блять. Брось его. Но на пару часов, потому что дальше по графику у вас самолёт.       — Какой, к хуям, самолёт? — вздыхает Тэхён.       — Он тебе и расскажет. Ждёт стоит, не шевелится и, да, видит, что мы наблюдаем.       — Пусть видит. И пусть отморозит себе пятую точку.       — На улице ещё недостаточно холодно, а меня всё ещё могут уволить, так что, может, ты выйдешь из моей тачки и просто отпиздишь его этим веником? Он всё равно отвратительный.       — Намджун, куда он хочет меня отвести?       — Да в Париж, он же банален до визга, вон, розы купил. Какой же кошмар, он безнадёжен, — ноет альфа в ответ. — Всё, я уже много сказал, хотя ты уже и сам понял всё. Проваливай...те, пожалуйста, нахер, будущий Чон Тэхён-ним.       — Я ему откажу, — убеждённо заявляет Тэхён.       — Ты с утра и рожать от него не планировал. И вот мы здесь. Причём вы-то понятно, что тут забыли, но когда я смогу поехать к Сокджину, вопрос потрясающий. Хочется прямо сейчас, если быть откровенным. Давай-давай, выходи. К своему мужику и к его уёбищным розам. Нет, без шуток, брось его. Ты достоин чего-то менее пошлого.       Не произнося больше ни слова, Тэхён открывает дверцу машины и выходит на улицу, будучи в совершенном непонимании, что ему делать дальше. Заставляет себя подойти, но неблизко: склонив к плечу голову, ждёт.       А Чонгук смотрит в ответ — ровно до тех пор, пока шины машины Намджуна не затихают где-то там, вдалеке, и только потом, вздохнув, говорит.       Ровно и чётко. Глядя прямо в глаза:       — Мне не нужны даже два грёбанных дня, чтобы дать свой ответ, Ким Тэхён. Поговорить я любитель, а вот услышать то, что ты столько времени пытался до меня донести, не мог до последнего. Мне жаль, что тебе в твоём положении пришлось ставить мне ультиматумы. Но больше всего я сейчас ненавижу себя — из-за того, что тебе пришлось свыкнуться с мыслью, что ты будешь один. Я клянусь тебе: такого не будет.       — А как будет? — вскинув тёмную бровь, склоняет Тэхён к плечу голову.       — Теперь будет так, как ты хочешь. Но если ты хочешь знать моё мнение, то мне бы хотелось, чтобы ты звал себя хозяином особняка Чон до смертельного одра, чтобы моя спальня стала нашей с тобой, и чтобы на твоём пальце было кольцо. Сейчас я предложение делать не буду: не та обстановка, не тот период. Но ты услышишь его, а я приложу все усилия, чтобы ответ был лишь положительным. Наш ребёнок будет расти в здоровой полной семье, и я захочу знать о нём всё. Ничто не пройдёт мимо меня: ни имена лучших друзей, ни любимый мультфильм, потому что я буду рядом. Рядом с ним с тобой. А пока позволь сделать тебе предложение иного характера.       — Это какого же?       — Ким Тэхён, глава Дома Ким... — чопорно начинает Чонгук, опускаясь перед ним на колено — немного неловко из-за букета, но всё-таки довольно изящно. — Ты согласен быть моим женихом?       И чёрт бы побрал этого парня, серьёзно. Он всегда был упрямым во всём, что ему попадалось на тернистом пути: терпел избиения, поднимался всё выше и выше, падать и не планировал, а теперь, вот, решил, что Тэхён при любом раскладе событий будет только его.       — Согласен.       Омега, на самом-то деле, совершенно не против. Не против полететь в дурацкий Париж, отчего-то уверенный, что предложения там не получит — не то время и место, не тот период, а это просто Чонгук банален до ужаса. Не против, чтобы его прямо сейчас обнимали сильные руки, целовали немного грубые губы, заставляя сердечный ритм сбиться с положенных тактов. Чёрт бы побрал, да он готов костьми лечь, чтоб получать это всё снова и снова — до смерти, без шуток, потому что ему никто, кроме Чонгука, не нужен. И никогда нужен не был.       Да вот только пока он ему об этом не скажет.       Не заслужил.       — После того, как вернёмся из отпуска, оценишь логистику Дома? — шепчет тем временем Чон ему в губы. — Ты явно разбираешься в этом лучше меня.       И улыбается, вот так сдавая позиции единоправного босса, за которые трясся столько грёбанных лет. Тэхён не дурак и хорошо понимает — сейчас ему говорят: «Я хочу включить тебя во все аспекты собственной жизни» и «Хочу вовлечь тебя в семейное дело». Глазами в глаза, без слов отдают полномочия.       Но вслух же — да. Говорят совершенно иное:       — Я всегда буду рядом с тобой, — шёпотом на ухо.       — Я брошу к твоим ногам целый мир, — прикусив кожу на шее.       — Я стал сильнее благодаря тому, что силён ты, — в губы губами.       — Спасибо, что подчинил меня, — глядя в глаза.       — Если это считается рабством, то я согласен служить до конца своих дней, — на чувственном выдохе.       — Благодарю тебя за то, что ты доверился вновь. Я клянусь: больше не подведу ни тебя, ни ребёнка. Никого из вас.

***

      У него дежавю.       — А мы... куда?       Нет, без шуток.       — На свидание, — пожав плечами, произносит Чонгук как ни в чём не бывало. А Тэхён, вновь окинув взглядом домашние футболку и джинсы, смотрит на того прямо в упор:       — Я отвратительно выгляжу.       Где-то такое они уже проходили.       — Ты всегда потрясающе выглядишь, я тебе уже говорил, — абсолютно серьёзно замечает Чонгук, глядя вперёд — на дорогу.       — И куда мы поедем?       Если сейчас...       — Я снял домик у озера на уик-энд, — просто говорит ему альфа. — Буду с тобой и только с тобой. Даже телефон отключу.       — Выпусти меня из блядской машины!       — У тебя нет течки в ближайшие две недели, Тэхён, я скачал приложение, чтобы не наступать на те же грабли опять, прекрати так шуметь, второго мы не заделаем! Я обещаю!       — Пошёл ты нахер, Чонгук, я сказал: выпусти! — вопит омега так громко, будто его заживо режут. — У меня ребёнок остался...       — ...Чимин, Юнги и Чонги скоро приедут, а Намджун, Сокджин и Сокмён живут с нами, так что мы можем позволить себе отдохнуть! — и, нажав на тормоза, Чонгук демонстрирует экран телефона с красноречивым «До течки осталось: 45 дней». — Ты не залетишь!       — Откуда в твоём телефоне взялся мой цикл вообще?!       — На случай спонтанных уик-эндов, — с постным лицом заявляет в ответ, тормозя у обочины. — Кстати, раз уж мы говорим о чём-то цикличном: выходи за меня?       — Катись в задницу, Чон! — восклицает Тэхён.       — Как только доедем до домика — всенепременно, — урчит этот пошляк. Надо было слушать Намджуна и бросать его ещё после веника роз.       — У меня Чонгам остался дома один! Никаких домиков!       — Вообще-то, он остался у нас. И не один, а с Сокджином, его очаровательным сыном-омегой и с ещё одним недотёпой, — хмурится альфа. — И к слову об этом. Тебе не кажется, что они с Мин Чонги как-то слишком сблизились, а?       — Чонгук.       — Что?       — Им три года.       — Знаю я этих альф! Даже в три года к омегам подкатывают! Блять, ты прав, нам надо вернуться, я, конечно, доверяю Чимину, но этим Ромео трёхлетним ещё и Юнги занимается, а Юнги я не доверяю. Уже стопроцентно его научил всякому, а мой сын ещё слишком юн и не сможет понять, какими коварными могут быть альфы...       — Чонгук, — закрыв глаза, вздыхает Тэхён.       — Что?       — Ты ехал к дому у озера? Едь. Бога ради, едь хоть куда-то, только прекрати смотреть на мелкого так, будто он вот-вот пометит Чонгама, я не шучу.       — Клянусь, настанет день и ты вспомнишь все мои нервы, — бурчит альфа, снова трогаясь с места. — Кто-нибудь из них точно влюбится. А если это будет взаимно?       — Значит, мы примем выбор нашего сына.       — Значит, мы с Юнги станем родственниками, — стонет глава Дома Чон, большой страшный альфа, который держит в узде половину преступного мира Сеула. И с ужасом рассуждает о перспективе побрататься с другим большим страшным альфой, что держит в узде другую половину преступного мира Сеула. — Этого нельзя допустить.       — Юнги твой лучший друг, так-то.       — Но самый хуёвый родственник в мире.       — Ты с потолка это взял?       — Я просто так чувствую. Кстати, выходи за меня?       — Позже.       — Ты мне уже три года отказываешь.       — Не нарушаю традиции.       — Когда согласишься?       — Когда Чонгаму будет семь лет, — серьёзно отвечает омега. — Хочу, Чон Чонгук, чтобы твой сын нёс к алтарю наши кольца. Доволен?       И только и может, что глаза закатить, увидя чужую улыбку широкую — как у кота, что объелся сметаны.       — Не изменяешь себе, в СМИ правду пишут.       — Чонгук, не начинай...       — Как там было в последнем заголовке, напомни? «Весь Ким Тэхён — это роскошь и лоск, ничем не приправленное восхищение»?..       — Я объективно шикарен настолько, насколько могу сейчас на ходу выпрыгнуть прямо из тачки, — коверкает Ким продолжение той дурацкой статьи.       А Чонгук на это громко смеётся и, протянув свободную руку, переплетает их пальцы.       — Гуляй пока, Ким Тэхён. Но как только Чонгаму будет семь лет, попрощайся с фамилией. Я тебе обещаю самую лучшую свадьбу из всех, что когда-либо были.       — Без проблем, — ухмыляется тот, касаясь пальцами недавно обновлённой метки на шее своего дорогого мужчины. Она пахнет ликёром и хорошо сочетается с природным запахом кофе Чонгука — Тэхён точно знает, потому что то же смешение носит на собственном теле.       Как точно знает и то, что Чон Чонгук всегда выполняет свои обещания: начиная от монополии и внушения страха всем окружающим, чтоб не рисковали и сунуться, и, разумеется, заканчивая тем сокровенным, что сделало его самым лучшим отцом и партнёром на свете.       Мог ли мечтать о таком тот Ким Тэхён, что когда-то давно открывал глаза в семейном гнезде и шёл ежедневно играть навязанную ему социальную роль?       Нет, не мог, разумеется. Тот Тэхён был забит и несчастен, абсолютно не знал, как любить и каково быть любимым. Он мог лишь выживать и носить тысячу масок, что одна за другой ломались, ночных слёз не выдерживая.       Но счастлив ли он прямо сейчас?       Больше всех в этом мире.       Уже четыре года как, если быть точным.       И таковым будет всегда, потому что это ему обещал Чон Чонгук, а Чон Чонгук всегда выполняет свои обещания.