Детский сад, штаны на лямках

Чимин медленно открывает дверь кафе. Помещение светлое, зал просторный, по нему гуляет легкий ветерок, а по выкрашенным в белый стенам гуляют солнечные зайчики. Это само по себе вызывает улыбку. Паку младшему по душе такие уютные места, он часто посещал подобные с мамой. Помнит как сейчас ее льняные платья, почти невесомые, как и она сама, ее забавные цветастые бусы, которые она надевала в солнечные дни, чтобы разноцветный стеклярус отбрасывал на ткань яркие блики. И помнит ее сухие руки, с длинными пальцами, в последние дни ставшие беспомощными. Помнит как она цеплялась за руку отца, признавалась в любви и плакала уже в бреду. Помнит ответное признание. И из-за этого на душе тепло. Наверное только потому он до сих пор и верит в любовь, что отец даже после смерти матери хранит верность ей одной.  — Его любовь всегда уходила нам двоим, — шепчет себе под нос Чимин и идет дальше вдоль аккуратно накрытых столов с едва колышущимися скатертями. Пак старший сидит за столиком у самого большого окна, окидывает усталым взглядом беспокойную улицу. На спинку его стула небрежно накинут пиджак, который сейчас кажется слишком большим для его отца. Всегда полный, с плотной фигурой и размахом в плечах, сейчас он выглядел крошечным. Лицо осунулось, под глазами залегли мешки. Отец будто бы стал своей же тенью внешне, однако когда взгляды их встретились, Чимин понял, что во взгляде появилось что-то куда более искреннее. — Присаживайся, — нервно говорит Пак старший, указывая на стул перед собой и слабо улыбаясь. Чимин садится, тупит взгляд на сложенные перед собой руки и выдыхает. — Я скучал, — пугается он сам своей откровенности, но еще сильнее пугается ответа. — Я тоже скучал, Чимин-и, — отец протягивает в его сторону руку и слабо обхватывает запястье. Грубая кожа на пальцах неприятно касается самых нежных мест, но прикосновения вызывают очередную улыбку. — Мне нужно многое тебе рассказать… Пойми, пожалуйста, я очень сожалею о своих поступках. И хотел бы все исправить, если ты позволишь мне. По лицу старшего пробегает солнечный луч, теплый желтый свет ложится на его темную кожу, но мужчина даже не морщится. Пак младший опускает плечи и поднимает виноватый взгляд. — Что случилось, пап? И это было для мужчины зеленым светом. — Меня отправили в командировку, — старший подносит руки к лицу и зачесывает назад темные волосы, в которых заметно блестит седина. — Это было нечто ужасное. Я был на нервах все время, в компании менялось руководство, многих сократили. Я боялся за себя, свое место, но еще больше боялся за то, что у меня не останется средств, чтобы тебя обеспечивать. Да и отправлять что-то твоему брату… Оба звучно выдыхают. Будто бы каждый пережил это, пронес непосильное на своих плечах. — Поэтому я поступил с тобой так. Не хотел делиться страшными предположениями, но должен был подготовить тебя к возможному исходу событий… Это было слишком опрометчиво, да? Будто взбунтовавшийся подросток, я не мог сосредоточиться и дать не то, что тебе — хотя бы себе план будущих действий. Я порывался вернуть тебя на следующий же день, думал, мы сможем решить все на свежую голову, но меня срочно вызвали и первым же рейсом отослали от страны, — Пак старший невесело засмеялся и закашлялся, прислоняя к губам стакан с водой, которая опасно покачивалась у края, норовя вылиться. — У нового начальства такая политика… Они акулы бизнеса, которых интересует только выгода. Для них не существует понятия человеческого фактора, семьи, болезней. Они выдали нам заграничные сим-карты, изъяли наши до конца поездки и просто… Загнали нас в колесо, где мы должны были бежать, пока с нас не сойдет все, что мы, по их мнению, «отсидели на месте за годы работы в компании». Чимин-и, я… — старший впадает в легкую истерику, из-за чего сын крепко сжимает его ладонь и просит выдохнуть, — я страшно волновался за тебя. Мне было ясно, что первые дни ты можешь остаться в отеле, в той же сауне, но прошел почти месяц… Ты оставил дома ключи, поэтому вряд ли бы вернулся… — Но со мной все хорошо, правда ведь? — доверчиво улыбается младший. — Да, да… Ты замечательный умный мальчик, который так давно вырос, раз смог позаботиться о себе самостоятельно… И теперь заботишься о своем дурном отце. В глазах, красных и воспаленных, стояли слезы. Чимин тут же пересел по правую руку от отца и притянул его к себе, обнимая за плечи, хлопая по спине. Мужчина крепко сжал фигуру младшего, несколько раз тяжело опуская ладонь на его плечо. Им не казалось это странным или немужественным. Им казалось, что наконец-то они честны друг перед другом, с того самого злополучного дня, когда их покинула мать. Главная женщина в их жизнях.  — Все хорошо, пап. Главное, что ты вернулся. Ты так и будешь работать там? Они же тебя съедят… — Нет, сынок, — выпрямляется старший и поправляет рубашку на себе. — Одна моя старая знакомая помогла мне перейти в другое место. Заработок чуть более скромный, но зато я смогу быть со своей семьей. — Тебе нужно сказать обо всем этом Джину… Он отвечает на звонки? Впервые за целое утро мужчина улыбается счастливо. — Позвони ему сам потом, ладно? *** — Господин Ким? — Да? — Спасибо большое, что позволили мне жить у вас… позволите возместить все убытки? — Чимин? — Намджун тут же садится в кресле ровно, с волнением прижимая телефон к уху так, что кожа начала краснеть. — Что ты имеешь в виду? Что-то случилось? — Мой отец вернулся, я больше не могу, да и не должен жить у вас, — «пусть и хочу», что едва слышно доносится следом. Ким в растерянности, но не может не улыбнуться этим словам. Его маленький Чимин испытывает то же, что и он сам? — Вот оно что… Давай поговорим лично? *** — Я не хочу терять с тобой связь. Господин Ким опирается плечом в идеально выглаженной рубашке о дверной косяк и смотрит за тем, как младший Пак складывает свои вещи в рюкзак, с которым и пришел. Что Кима радует, так это то, что не все вмещается. Видимо, парень и вправду здесь обжился за короткий срок. — Я не ухожу с работы, — воркует Пак, но не поднимает взгляд. — Не удаляю ваш номер, не забываю ваш адрес, если позволите… И хотел бы продолжить заниматься с вами, но уже платно. Что вы об этом думаете? — Думаю, что дал тебе уже все знания, которые нужны для успешного поступления. И хотел бы видеть тебя в качестве ученика только тогда, когда принесешь мне студенческий. Не иначе. — Тогда… Чимин выпрямляется и смотрит на дверь. Удивительное дело: они оба знают о том, что их чувства взаимны, те будто бы специально трепещут в груди и рвутся наружу, но оба откладывают признание до какого-то особенного момента. Им будто бы понятно, что это не он. Поэтому всегда робкий Пак кланяется низко своему наставнику, протягивает конверт, уверяет, что там не деньги (их отец перевел бы на карту, что менее пошло) и скрывается за входной дверью, уходя из квартиры. Ким думает, что не навсегда.