Детский сад, штаны на лямках

Это было очень опрометчиво с его стороны. То, что было между ними в тот период времени — это даже не курортный роман, не интрижка на работе. Намджун, взрослый мужчина, и едва переступивший порог совершеннолетия Чимин, который очень скоро из его жизни исчез, вымылся из нее как краска с дешевой ткани. Давал о себе знать лишь в те странные, редкие дни, когда Намджун натыкался на что-то такое у себя на работе и дома: например, на запрятанные в дальний ящик записки от младшего или на тот злополучный конверт. Мужчина не решился открыть его сразу же, как получил из рук подростка, хотя соблазн и был бесконечно велик. Этот самый конверт, кремовый, из плотной бумаги, подписанный небрежным почерком лежал в ящике его стола. Каждый раз, когда ему нужно было достать ручку, взгляд падал на него, а мысли, теплые воспоминания подбивали разорвать его и заглянуть внутрь. Сегодня настал тот день, когда он сделает это. Конверт жег ему руку, убранный в передний карман его дипломата. Это был первый его рабочий день в новом университете. Раньше он занимал пост ведущего научного сотрудника в главном лингвистическом институте страны, но он изрядно устал от исследований и научной деятельности, ему просто захотелось вернуться в те дни, когда он работал напрямую с учениками… Пусть раньше это и были малые дети, а сейчас намечаются здоровые лбы — чуть постарше того, каким Чимин был в те старые, добрые времена. С момента, как Чимин закрыл за собой дверь квартиры господина Кима в последний раз прошло уже семь лет. Он, должно быть, не просто закончил школу, но и успешно поступил, и нашел себе работу по душе, забыв про странного преподавателя английского языка, что тогда, в далеком прошлом, вытягивал его из передряг и пытался поставить на ноги — хотя бы в аспекте его учебы. Эта грустная мысль преследовала его все утро, пока он заводил мотор, ехал по неспешно просыпающимся улочкам Сеула, пока заходил на кафедру и заваривал себе кофе. Коллеги еще не собрались, а потому он быстро оглядел свое расписание и направился сразу в аудиторию, чтобы там, в гарантированных тишине и одиночестве, раскрыть загадочное письмо из прошлого. Единственный, кто мог прервать его в такой момент — ассистент, которого обещали прислать из деканата. Но над ним у Намджуна была бы власть, чтобы оставить любопытные глаза и уши куда подальше. Он опустился на место преподавателя рядом с небольшой трибуной и легким движением вскрыл упаковку. Внутри, по доброй традиции жанра, обнаружилось письмо. Буквы, идентичные тем, что всякий раз при открытии шкафчика колючками вгрызались в память, исчерпывающе заполняли весь лист, грозясь иной раз не уложиться в линию. Глаза господина Кима побежали по ним. «Дорогой господин Ким, Вы были ко мне бесконечно добры. И ни я, ни моя семья никогда этого не забудем. Но Ваша доброта не просто позволила мне прожить этот ужасный, полный трудностей и испытаний месяц: она влюбила меня в Вас, заставляя сердце наполняться болью каждый раз, когда я вспоминал, что нам с Вами никогда-никогда не суждено быть вместе. В Вас слишком много всего хорошего, оттого я не мог оставаться таким же слепым ребенком и дальше. Мне очень жаль, что это чувство посетило меня — вероятно, Вы не испытываете того же, а потому Вам может быть тяжело общаться со мной впоследствии. Для меня важно сказать этим письмом вам одно: Вы, наверное, моя первая и, боюсь, последняя любовь — быть выше Вас на голову совершенно невозможно. Прошу, оставьте в своем сердце место не для ненависти по отношению ко мне. Ваш преданный ученик, Чимин» Сердце Намджуна забилось где-то в ушах. Он только что осознал, что потерял семь лет своей жизни, лелея собственные теплые чувства к человеку, что любил его взаимно, и, вероятно, не встретив ответа на письмо, на эти нежные юношеские чувства, предпочел исчезнуть, выцвести, как пиксель с полароидной фотографии. Ким взялся за голову, откидывая от себя лист бумаги, замечая краем глаза, как письмо падает со стола и как в кабинет заходит молодой человек. Светловолосый, низкорослый и очень знакомый отчего-то. — Господин Ким? Меня зовут Пак Чимин, я аспирант на кафедре Английского языка, приставлен, чтобы помогать вам. Господин Ким, очевидно, потерян для этого мира. Перед его глазами вселенная словно только что схлопнулась, обратившись в ничто, и вновь разверзлась, извергая из своих глубин все то, что она смела секундой ранее. Глаза его, вероятно, открылись так широко, что Чимин не удержался от повторения его гримасы — ну ил того и самого едва ли не сшибли с ног все те не упущенные, сложившиеся в цепочку вероятности, что дали шанс их встрече здесь и сейчас. — Господин Пак, — произносит робко старший, приподнимаясь со стула, замечая, как ассистент делает шаг по направлению к упавшему на пол письму. — Тот ли вы Чимин, что исчез семь лет назад из моей жизни? Прошу меня, естественно, простить за дерзкое предположение. Чимин подбирает с пола письмо, сам бежит по тексту глазами, выдыхает воздух испуганно и даже немного краснеет, но весь его кокетливый перфоманс не скрывает хитрой улыбки. — Вероятно я, господин Ким. Тот самый, что старомодно признался в любви в письме. Которое вы, так же старомодно, даже не открыли, — горько усмехается он. — Чувствую себя прямо сейчас тем самым подростком. — Вы… Согласитесь сходить со мной пообедать или выпить кофе? Право, мне будет неловко обсуждать все это при студентах. В выходные они и вправду встретились. В старой квартире Намджуна, из которой он так и не съехал, которая навеяла на повзрослевшего и возмужавшего Пака воспоминания. Намджун заваривал кофе, наслаждаясь треском кофе-машинки, а Чимин лениво оглядывал его быт, сравнивая с тем, как все было здесь устроено в его юношестве. Взгляд господина Кима та же лениво скользил по чужому лицу: вот, у глаз залегла едва заметная паутинка улыбчивых морщинок, в чертах отразилась мужественность и зрелость, а в пухлых губах налился новый алый цвет, придающий ранее ангельски-невинному Чимину шлейф страстной и пылкой сексуальности. Думать в таком ключе о Паке было сродни первородному греху, воплощенному на практике — так же сладко и так же больно. — Ты сильно изменился, Чимин-а. — А вы не изменились вовсе. По-прежнему заставляете мое сердце трепетать, а разум — восхищаться, — произнес младший так спокойно, что это заставило Намджуна задохнуться, буквально бегством спасаясь от неловкости ситуации: он закашлялся, прижимая ладонь к алеющим поспешно щекам. — То есть все те слова, что ты написал в письме… Они еще имеют свою законную силу? Что-то изменилось за те годы, что меня не было в твоей жизни? Кто-то стал для тебя особенным? Чимин задумчиво уткнулся в свою чашку, давая себе время на размышление, на составление грамотного и точного, как швейцарские часы, ответа. — В конце письма, помнится, я клялся, что вы для меня — первый и последний. Пусть тогда это могло быть чем-то сродни юношескому максимализму, годы, проведенные без вас, дали мне понять, что я не наврал ни вам, ни себе, — он шумно сглотнул, поднимаясь из-за стола, подходя к старшему ближе. — Ни один мужчина, ни одна женщина, что были рядом со мною, не дали мне почувствовать то особенное, что наполняло мое сердце раньше, и наполняет его сейчас рядом с вами. Вероятно, много воды утекло, и то, как мы изменились — близость может быть восстановлена лишь посредством общения, но то чувство, оно не исчезло из-за этой дыры. Чимин ухмыльнулся так, словно за эти семь лет вырос в змея-искусителя. — Вы спрашиваете, потому что эти чувства оказались взаимными? — Боюсь, мой юный друг, это так. Боюсь, что мое сердце, сердце взрослого человека, который привык быть не лебедем, а, скорее, кукушкой — даже оно дало сбой, привязавшись к кому-то из далекого прошлого. И теперь дает сбой вновь, зная, что это далекое прошлое вернулось вновь, совсем не фантомным образом под утро. Так они впервые коснулись друг друга. Коснулись на равных, воскрешая потерянную в воспоминаниях любовь, самую трепетную первую любовь, полную тогда неловких юношеских волнений, сейчас же — стальной уверенности взрослых людей. Недели поплыли за неделями, когда постепенно мост меж ними строился и разрастался: они заново научились понимать, что нравится каждому из них, какой теперь темп у их жизней, как выглядят их новые увлечения, какой за плечами каждого лежит жизненный путь. Это было как любопытное приключение, в которое каждый мужчина погружался с рвением детектива-героя, которому важна каждая, даже самая малозначительная деталь. И этот поиск, это рвение привело их обоих к каждодневному счастью, где особая, странная связь стала основополагающей. Намджун смело заявил во всеуслышанье, что он любит Чимина. И Чимин ответил ему полной взаимностью.