Ты слышишь?

Лань Чжань соврёт, если скажет, что так и не распробовал в этой жизни отвратительный привкус соли на губах и сизый прах потерь на кончиках пальцев. Соврёт, если скажет, что не познал жгучей боли, клеймом отпечатавшейся на груди, что не пытался удержать ускользающую сквозь пальцы алую ленту в своей ладони, что не знает, каково это — умирать изнутри. Просто так уж вышло, что весь его мир, весь его хрупкий, до дрожи эфемерный мир, находится на кончиках чужих пальцев. На кончиках пальцев сходятся все пути, все понятия о морали и принципах, все молитвы, наполненные бесконечной мольбой на коленях, и грехи, которые совершенно не хочется замаливать. Его мир — это немного сухие губы и тёплые руки, непослушные волосы, самая красивая улыбка и мимолетная грусть в глазах, когда воспоминания нахлынывают с новой силой. У его мира смех беззаботного мальца и взгляд старика, пережившего слишком многое, пережившего слишком многих, но по-прежнему твёрдо стоящего на ногах. Вэй Ин целует его пальцы. Так просто и мимолетно, едва касается губами кожи, а затем снова укладывается головой на груди, беззаботно продолжая рассказывать что-то о предстоящих праздниках, словно и не он только что заставил чужое сердце пропустить удар. У Вэй Ина холодные от утренней росы пальцы, промокшие от неё же одежды и влажные, вьющиеся кончики волос, так красиво обрамляющие лицо одновременно и совершенно чужого, и самого родного человека. Лань Чжань уже задумывался об этом. Привычно рассматривая точеный профиль, когда Вэй Ину всё же удалось выловить менее расторопного кролика, а лицо светилось от немного детского счастья и гордости, он всё же осёкся, почувствовав на себе чужой взгляд. Обернулся торопливо, нашёл глазами наблюдателя и мягко улыбнулся. Нежно и ласково, едва приподняв уголки губ, до трепета красиво. И вновь уткнулся взглядом в распуганную стайку. Вэй Ин мог бы вернуться кем угодно, в теле совершенно любого человека, но Лань Чжань продолжал бы его любить. Искренне и всей душой, преданно, непримиримо, как всегда любил. Любовью, терпко отдающей гарью и тысячью смертей, потерей и смирением, мольбой, ожиданием и надеждой длиною в целую жизнь. Вэй Ин всё ещё держит его руку. Поглаживает пальцем запястье, рассеянно встречая взглядом восходящее солнце и изредка жалуясь на то, что совершенно не выспался. Лань Чжань моментально устремляет взор на расцветающие на шее синяки, воспоминания о прошлой ночи смутно всплывают в голове, и ему немного стыдно и тепло на душе, потому что Вэй Ин и не пытается их скрыть. Жизнь Лань Чжаня — череда подернутых сизой дымкой событий, со временем выветривающихся из памяти, словно их никогда и не было. Слабая улыбка матери, болезненная и тоскливая, её срывающийся на шёпот голос и просьба улыбнуться чуть шире, чем позволяют того бесконечные правила, мягкие прикосновения к волосам и горький запах лекарственных трав и безнадёжности. Такая же улыбка брата, подавленная и разбитая, обесцененная тем количеством раз, когда всплывала на губах просто так, потому что так надо, искренняя только для него, Ванцзи, пропитанная сдерживаемой болью и безумным отчаянием, терпкой нежностью в уголках губ. И его, Вэй Ина, улыбка, словно застывшая на этих губах. Его единственный свет. И ему немного больно, ведь цвет глаз матери забывается всё сильнее, а Лань Хуаня он видел в последний раз два дня назад, хотя и живут они в одном ордене. Лань Ванцзи думает, что его обязательно стоит навестить. Лань Чжань соврёт, если скажет, что так и не распробовал в этой жизни отвратительный привкус соли на губах и сизый прах потерь на кончиках пальцев. Соврёт, если скажет, что не познал жгучей боли, клеймом отпечатавшейся на груди, что не пытался удержать ускользающую сквозь пальцы алую ленту в своей ладони, что не знает, каково это — умирать изнутри. И спустя столько лет, спустя столько пропитанных счастьем лет, он до сих пор не может поверить, что Вэй Ин рядом. Его сердце помнит разрывающую на кусочки боль и плеть кнута, не способную её заглушить. Помнит стёртые в кровь пальцы, когда бесполезно играть на порванных струнах, но мелодия продолжает сражать наповал. Помнит надежду, пережившую все остальные чувства. Лань Чжань отрёкся от чуждого ему мира ещё в тот момент, когда обнажил свой меч за того, кто находился за его спиной. Ведь дело в том, что весь его мир, весь его хрупкий мир, упирается макушкой в его плечо, посмеиваясь над чем-то в своём рассказе и смотря тепло и ласково, нежно. С любовью.