Ты слышишь?

И до самого конца, до последнего его вздоха, последнего сизого взгляда, потонувшего в раздирающей душу тоске, последнего, пропитанного усталым бессилием: «Иди прочь! Иди прочь! Иди прочь!», смиренно и трепетно искать, видеть и находить в этом что-то святое. В беспорядочно разметавшихся по белым одеждам, спутанных, стойко отдающих гарью и копотью волосах, в том, как багряная кровь тёмными пятнами расплывалась по и без того мрачным одеждам, в звуке флейты, что, Лань Чжань уверен, убаюкивала беззвёздными ночами малыша А-Юаня и безжалостно поднимала мертвецов ещё пару часов назад. В том, как упорно, словно в бреду, срываясь на крик и снова переходя на шёпот, Вэй Усянь приказывает ему убираться, повторяя бездумно и настойчиво, словно мантру, словно молитву, игнорируя прохладные ладони на горящем лице. И видеть в стоящем во главе всех их, во главе всех доблестных заклинателей, прославленных воителей, проживших наполненную безгрешной добродетельностью жизни, что с ненавистью выплевывали его имя, окрашивая кровью землю, только в нём, потерянном и разрушенном, презираемым всем миром, Лань Ванцзи видел спасение. Продираться сквозь разъяренную толпу к нему, тянуть руку, в надежде, что протянут в ответ, просить, молить, всем сердцем желать уберечь. И так и не суметь. В Вэй Ине теплится что-то бесконечно неправильное, разбитое, что-то, что не должно было привлечь его, Лань Чжаня, глаз. И в то же время по-прежнему божественное. Лань Сичэнь как-то пытался ему сказать, что не закончится это всё добром, но промолчал, улыбнувшись, как обычно, спокойно и тепло, немного встревоженно. Неловкое предупреждение так и повисло невысказанным в воздухе. В Вэй Ине не осталось ничего светлого. Проще сказать, что в Старейшине Илин просто-напросто не осталось ничего от прежнего Вэй Усяня. Безумная ярость в глазах, граничащая с сумасшествием, стиснутые зубы, ненависть, что так и не находила выхода наружу. В Вэй Ине плещется злость и дикая боль, отчаяние, едва заметная мольба о помощи. И Лань Чжань всё равно идёт за ним. Сожаление о содеянном не приходит и после того, как выясняется о его смерти. Лишь сонная апатия, чувство абсолютной пустоты, жуткое ощущение неполноценности. И боль от дисциплинарного кнута вовсе не приносит мучений, только благодарность за то, что избавляет на мгновение от душевной боли. И это все так глупо, так нелепо и недостойно Ханьгуан-цзюня, но он упорно отказывается оставлять эти чувства позади. Выжженное на груди клеймо не приносит облегчения, не приносит спасения истерзанной душе, но это уже не кажется таким важным. Лань Чжаню кажется, что то, что когда-то размеренно билось в груди, осталось там, заваленное грудой камней и давно мёртвое. Лань Юань смотрит напуганно и всё ещё растерянно, отчаянно цепляется за край ханьфу, боясь отпустить, боясь потерять, боясь вновь остаться одному. В прозрачных глазах плещется абсолютное непонимание происходящего, столько вопросов, на которые Лань Чжань не смог бы дать ответов. Лань Юань смотрит так, словно тоже что-то потерял. Лань Юань цепляет пальцами белоснежную ленту. Непозволительный жест, но Лань Чжань от чего-то позволяет. В глазах ребёнка переливается растерянность, ленту вертят в руках, словно пытаясь рассмотреть лучше и понять, что же в ней не так. Красная лента и ненавязчивая мелодия флейты непримиримо отпечатались в памяти. Это совершенно не имеет смысла, но Лань Чжань продолжает упрямо играть «Призыв», позволяет кроликам грызть подол ханьфу и не брезгует брать их на руки, воспитывает Лань Сычжуя, как может, прижимает изредка руку к груди и хранит в тайне даже от брата кувшины вина под половицами. В Вэй Ине не оставалось ничего святого, ничего светлого и праведного, но сизые глаза безвозвратно отпечатались на обратной стороне век. И Лань Чжань никого не винит, не ищет себе оправдания, не пытается отказаться от этих чувств. Он выбрал своего человека.