Ты слышишь?

Но он по-прежнему его помнит. Земля не ушла из-под ног и всё вокруг не озарилось внезапно ослепительно ярким светом, когда Лань Чжань впервые встретился с ним лицом к лицу. Лишь такое непривычное чувство растерянности заставило отвлечься на миг и засмотреться чуть дольше на дымчато-серые смеющиеся глаза. Дождь всё также нещадно хлестал по крыше невысокого здания, нерадивый адепт всё также яростно прижимал к себе кувшины с вином, смотря насмешливо и совсем немного заинтересованно, а Лань Чжаню от чего-то так бесконечно сильно припомнилась мама. Она дразнилась в точности так же, улыбалась широко и неприкрыто, просто так, без причины, презрительно взирая на унылые правила клана с высоты своего недосягаемого пьедестала главной бунтовщицы. Нет, такое нельзя забыть. Уставшие от бесконечных войн заклинатели об этом не говорят, а если и случается такое, то твердят лишь одно и то же. Старейшина Илин потерялся во тьме, погубил Юньмэн Цзян и убил сестру, Старейшина Илин безумен и жесток. Лань Чжань этого, конечно, не слышит лично из уст говорящих, но Лань Сичэнь рассказывает обо всём едва слышно, когда приходит сменить кровавые повязки на спине и разбавить одиночество своим присутствием. Лань Сичэнь не винит его, не смотрит осуждающе или укоризненно, не обращается так, словно младший брат окончательно сошёл с ума, поддавшись дурному влиянию. Лань Сичэнь говорит и говорит, не дожидаясь ответов, взваливает на себя частичку чужого груза, проводит мягко ладонью по голове, зная, что это останется между ними, и молчаливо обещает счастливый финал. Лань Чжань не верит, но позволяет себе немного помечтать. И он по-прежнему его помнит. Помнит так же отчётливо, как если бы они виделись только вчера. Единственное, что заставляет отмести эту мысль — подросший за последний год Лань Юань, уже не норовящий упёрто подлезть под ноги трогательно обнимая где-то под коленкой, серьезный и старательный, больше не утопающий в собственной форме, будто в мешке. Иногда замирает, хмурится, как от головной боли, тщетно пытаясь что-то понять, но быстро берёт себя в руки. Лань Чжаню хочется сказать: да, я тоже по нему скучаю, но тебе об этом, конечно, не скажу, да и вообще никому. Я тоже до бессильной дрожи хочу вернуть, я тоже чувствую себя так, словно от сердца отодрали кусок. Вот только я его помню. И шрам на груди, и дурашливую улыбку, и совершенно идиотскую привычку сидеть, задрав ноги на низкий столик, и слишком шебутной характер. И то, какой красивой была его сила, каким необъятным было сердце, какими чистыми намерения и поступки. Я его помню, ты — нет. От этого, наверное, немного легче. Вэй Ина больше нет, и он одновременно везде. Озорная частичка него кроется где-то в глубине светлых глаз Сычжуя, в небольшом мешочке для лечебных трав, что всегда у сердца, в высушенном цветке, так трепетно зажатом между пыльных страниц, в беспокойных кроликах на лужайке. Вэй Ин кроется в пылающем яростью взгляде Цзян Чэна, когда пересекаются мельком на собрании кланов, в судорожно сжатых кулаках, в невысказанной обиде, в молчаливой боли и в попытках заставить самого себя поверить, что вовсе не скучаешь. Что-то от Вэй Ина есть и в Цзинь Лине, как и ненавистное им слишком женственное имя. Что-то, что проскальзывает в его взгляде, когда он снова смотрит снизу вверх на дядю в немом вопросе, наблюдая за полноценными семьями, где жизнь не на два клана, а мама целует ушибленную коленку. Вэй Ин ушёл, не дав и шанса себя забыть, но Лань Чжань не возмущается. Он бы всё равно не смог. Он бы всё равно не захотел. Он по-прежнему его помнит.