Special K

Проходит целая вечность, прежде чем Яойрозу Момо, идеальная Яойрозу Момо, понимает — она не может надеть свой костюм. В раздевалке привычный шум разговоров и радостный гомон, который неожиданно прерывается, словно кто-то отключил громкость. Яойрозу надеется, что это не она и ее странное поведение являются тому причиной, потому что с некоторых пор идеальная Яойрозу Момо не хочет быть источником хоть какого-либо внимания. Момо держит в руках свой костюм, так и не сняв школьную форму, большими пальцами проводит по ткани, и только сейчас осознает, какой же он, черт возьми, похабный. Она словно увидела его впервые, и внутри накатывает, разрастаясь, тошнота, а руки дрожат. Взгляд у Момо в этот момент совершенно пустой — она вглядывается в свое прошлое, и не может сдержать нервную дрожь пальцев. Теперь, целую вечность спустя, Яойрозу хочет сжечь свой идеально подходящий под причуду костюм. — Яойрозу, с тобой все в порядке? Момо неуверена, кто из подруг обратился к ней, но эта обеспокоенность в голосе сжигает все предохранители внутри девушки. Яойрозу хочет быть сильной, хочет держать ситуацию под контролем, хочет быть такой впечатляющей, как ее одноклассники, но не может. Не сейчас. — Простите, — только может вырваться этот жалкий лепет. — Простите меня... Яойрозу искренне чувствует себя виноватой: в том, что не справляется; в том, что была так неосмотрительна и так жестоко поплатилась за это; в том, что не может быть той идеальной Яойрозу Момо, которой должна была быть. На красную ткань падает первая слеза, костюм падает под ноги, Яойрозу падает в пропасть. Она уже не может остановиться — закрывает лицо руками и плачет совершенно беззвучно, только плечи дрожат. С разных сторон слышатся успокаивающие голоса, но Момо не может разобрать слов — она под толщей воды, на самой глубине океана, где нет и проблеска света. Проходит целая вечность, прежде чем Яойрозу Момо, совершенно неидеальная Яойрозу Момо, понимает — она хочет умереть. Спустя полчаса 3-А класс все еще на очередной тренировке, а Яойрозу одна сидит в темном классе, прислонившись к окну, укрытая серым пледом. Больше всего ей хочется вернуться в общежитие. Хочется переодеться в безразмерный свитер и упасть на кровать, чтобы больше не подниматься. Хочется принять душ третий раз за день. Хочется ногтями соскрести с себя всю кожу, а вместе с ней и грязь, которая на самом деле въелась гораздо глубже. Хочется, чтобы тупая боль под ребрами наконец-то прекратилась. Или это не боль, а просто ноющая пустота вместо сердца? Не разобрать. Большую часть времени все чувства сконцентрированы вокруг состояния тела, а оно ужасно плачевно. Прямо сейчас Момо чувствует только боль от применения причуды, а за этой болью совершенно ничего нет. Организму почти неоткуда брать ресурсы для создания вещей, но Яойрозу продолжает — вот создала себе совершенно бесполезный, ненужный плед, который все равно не спасает от холода гораздо более глубинного, чем снаружи. За одну неделю Момо похудела на десять килограмм. Момо похожа на куклу из веток, скрепленных между собой скотчем да бесцветными нитками. Яойрозу неделю не смотрела в зеркало, и все равно догадывается о том, как выглядит, и так чувствует себя лишь немного, но все-таки лучше — будучи уродливой, испытывая боль даже в костях (отвлекает от того, что еще глубже). Момо где-то далеко в своих мыслях, где-то в совершенно другом месте, но на чужие шаги реагирует мгновенно — вздрагивает и сильнее кутается в плед, словно он способен ее защитить. От чего, если это Айзава-сенсей вернулся? Он оставил ее здесь, оставил ждать, и наконец-то пришел. Вот только Яойрозу совершенно не готова к тому, что он скажет, что бы это ни было. Но Айзава-сенсей не спешит разговаривать — только встает рядом. И вместе они, получается, смотрят на одинаковый пейзаж за окном, но видят наверняка разное: там, где Яойрозу видит тьму, выжженную сетчатку и рак кожи, Айзава-сенсей видит лес, небо и яркое солнце. Проходит целая вечность, прежде чем Яойрозу Момо, раздробленная на части Яойрозу Момо, понимает — героем она уже вряд ли станет. И сейчас классный руководитель скажет ей это лично. — Твои одноклассницы рассказали мне о том, что произошло в раздевалке, — почему-то он начинает именно с этого, а Яойрозу уже хочется поскорее перейти к сути: «Ты исключена» — и покончить. Со всем. — Ты отказалась надеть костюм. Можешь объяснить, почему? Айзава-сенсей не смотрит на нее, продолжая глядеть куда-то вдаль, словно разговаривая со своим нечетким отражением в стекле. Он не говорит: «Ты расплакалась при всех». Яойрозу поднимает голову чуть выше и смотрит в без единого облака небеса, и больше всего на свете хочет избежать этого разговора. Но она остается стоять на месте, отвечает голосом, принадлежащим не ей: — Нет, — и это чистая правда. — Простите, Айзава-сенсей. — Мне не за что тебя прощать, — весь ответ. Проходит еще какое-то время в молчании, за которое у Яойрозу в мыслях такая же зудящая пустота, как и во всем теле, пока Айзава снова не начинает осторожные попытки достучаться (обычно сенсей молчалив, а теперь Яойрозу кажется, что слов с его стороны слишком много, и все они летят в нее, как камни): — Мне также известно о твоем странном поведении на протяжении недели. Ты почти ничего не ешь, не пьешь и очень много времени проводишь в душевой. Продолжаешь общаться с друзьями, но отталкиваешь их, когда речь заходит о твоем состоянии. А они все очень волнуются за тебя. Последний камень как самый болезненный удар. Яойрозу честно меньше всего хотела именно этого — привлекать внимание близких, заставлять их волноваться. У Момо нет никакого желания — по крайней мере сознательного — «кричать о помощи», как делают те, кто... Мысль не хочет заканчиваться связно. Возвращаются чувство вины и отвращения к себе, а вместе с ними Момо начинает трясти, как от лихорадки, и безуспешно она пытается скрыть это от глаз Айзавы-сенсея, пытаясь полностью раствориться под куском серой не теплой ткани. — Я уже не гожусь для геройской карьеры, — сказать это удается удивительно просто, пусть и шепотом — вся тяжесть приходит уже после произнесенных слов, неподъемной ношей ложится на плечи и осязает мерзким комом в горле. — Если бы это было действительно так, я бы тебя уже исключил, — парирует Айзава-сенсей (Момо именно так это все и ощущает — как войну, где надо атаковать и защищаться). — Но вместо этого я пытаюсь разобраться в ситуации. У тебя есть потенциал стать героем и попасть на вершину рейтинга, но сейчас ты словно бродишь в тумане. — Словно брожу в тумане... — тихо повторила про себя сравнение Яойрозу. Оно такое поэтичное, и так странно слышать его от Айзавы-сенсея, что Момо впервые за всю неделю неловко, неуверенно улыбнулась слегка подрагивающими губами. Тут же глаза снова защипало от слез, но не грусти — сколько бы лет ни прошло, а реакция на похвалу у Яойрозу не меняется, потому что внутри она все еще та неуверенная в себе девочка. Еще страннее осознание, что именно эта часть не умерла в ней тогда, в тошнотворном белом свете. Лишь ненароком увидев движение в ее сторону, Момо реагирует мгновенно, но неосознанно — шарахается в сторону, как от удара, и выставляет руку вперед. Айзава-сенсей всего лишь хотел ее коснуться — может, плеча или спины, — а Яойрозу не может сдержать собственное сердце, пустившее автоматную очередь по костям — не подходите близко! Рука Айзавы-сенсея зависает в воздухе на несколько секунд и опускается в карман. Теперь он смотрит на нее, не выглядя при этом удивленным выпадом ученицы. И Момо понимает: ее учитель слишком проницателен. Он знает. Знает, что с ней сделали. Яойрозу ведь для полноты образа только неоновой надписи на лбу не хватает: «Жертва насилия» — как бы ей не было отвратительно собственное деструктивное поведение. Но зачем Айзава тогда так сильно мучает ее?.. Момо ведет внутреннюю борьбу с двумя порывами: уйти прямо сейчас и упасть на пол. Вот только идти ей совершенно некуда, а падать — она еще не дошла до такого (нет, просто снова пытается быть идеальной). И все эти мысли наверняка отражены на лице Яойрозу, потому что Айзава-сенсей говорит: — Тебе нужна помощь. — Нет, — звучит слишком резко. Голос Момо ломается, ее трясет, когда она повторяет: — Нет. Яойрозу не плачет. Ей кажется, что она больше не может, а зря — момент подходящий. Может быть, тогда Айзава-сенсей оставил бы ее в покое. Все оставили. Момо ушла бы... куда? Айзава прав — сенсей всегда прав, — но признавать это слишком горько. Яойрозу опускает голову, лишь бы не встречаться взглядами, но Айзава-сенсей садится перед ней на одно колено и смотрит прямо в глаза. Она глядит на него сверху-вниз, и в этот момент не видит ни привычной холодности, отчужденности и равнодушия, всегда присутствующих на лице учителя. Только то, чему Яойрозу не может дать название, и отчего ее измученному сердцу тепло и больно одновременно, словно его прижгли. — Расскажи, что случилось две недели назад. У Момо есть последний шанс избежать такого болезненного для нее разговора, убежать. Она спрашивает себя: «Что бы сделал на моем месте Тодороки? Мидория? Бакуго?» Но все они вряд ли бы оказались в таком положении, как Яойрозу. Она трет лицо ладошкой, стирая такие яркие следы надлома на лице — прозрачные и соленые, — и говорит на одном выдохе: — Меня похитили. Дальше слова текут бурым, грязным потоком нечистот, накрывающих с головой. Айзава-сенсей становится первым человеком, с которым она говорит о произошедшем на самом деле, и Момо надеется, что единственным. Надеется, что после исповеди, которая дается с таким трудом — каждое слово приходится вырывать силой у себя самой, — он не поведет ее ни в полицию для нового заявления, ни к психиатру, ни к родителям «на ковер». Надеется, что слова навсегда растают, как темный морок, в этом солнечном дне, и никогда больше не воскреснут. Вероятность этого очень мала, но единственное, чего хочется Яойрозу, это не сжечь свой костюм, не покончить с собой, не сбежать. Ей хочется верить. Не в «хорошее завтра», а в своего сенсея. Сначала Момо начинает с того, что и так известно, потому что не может выложить все сразу, одним словом — к сути она подбирается медленно, боясь спугнуть. Две недели назад ее похитила кучка злодеев. Не из Лиги — отдельная от них группировка. И, конечно, все это произошло по вине ее самой. Целая неделя жизни Яойрозу прошла в заточении. Для героя плен — что-то из разряда повседневности. Пытки — тоже. Но Момо никому не рассказывала, какими они были. Такое тоже случается. Редко, но все же, и в прессе об этом не рассказывают — у героев, наверное, есть свои запретные темы. Яойрозу рассказывает о белой комнате, так сильно непохожей на какой-нибудь темный сырой подвал — такие ведь обычно показывают в фильмах ужасов или детективах, да? — о стороживших ее охранниках, о каком-то парализующем наркотике — сознание ясное, но пошевелиться не можешь, — о некоторых видах причинения ей боли — синяки до сих пор не сходят... Все то, что она уже рассказывала полиции, сбивчиво и повторяя по нескольку раз одну и ту же информацию. Но Момо не говорила о том, что все это время она была без костюма и какой-либо другой одежды, а вокруг царил холод, пронизывающий до костей. О том, что была куском мяса для стаи диких псов. О том, как на нее иногда смотрели, и что вскоре все зашло гораздо дальше взглядов. Яойрозу помнит все до мельчайших подробностей, так, словно картинка теперь навсегда отпечаталась на обратной стороне сетчатки. В стерильной белой комнате Момо чувствовала себя такой грязной, мерзкой, что хотелось умереть. И эта грязь до сих пор с ней, а от мысли, что это может быть навсегда, становится по-настоящему страшно. Яойрозу и раньше делали больно, раньше чуть не убивали, и жизнь висела на тонком волоске, но еще никогда не делали больно так. Словно душу изрезали, и отчасти правда — что-то в ней умерло тогда. Навсегда. Яойрозу после допроса полицией отказалась от всего: тщательного осмотра, госпитализации, возвращения домой на какой-то срок. Она вернулась в стены общежития, несколько часов подряд провела в душе и упала на мягкую кровать, чтобы дать окружающим стенам ее разрушить, потому что знала — в любом другом месте было бы еще хуже. Момо не становится ни легче, ни хуже, и это, наверное, есть своеобразный прогресс — толчок от самого темного дна. Момо говорит, пока у нее хватает голоса, пока что-то внутри не заставляет ее заткнуться — она закусывает нижнюю губу, чувствуя, как уходит из-под ног земля, упорно смотря в пол — заставляет страх осуждения. Следующее, что ощущает Яойрозу — тепло. Айзава-сенсей горячий, словно печка, и пахнет от него как-то особенно терпко — это, наверное, запах бесконечной войны в мире, где все делится не на черное-белое, а на героев-злодеев. Айзава-сенсей не дает ей упасть, и Момо хватается за него. Под ее тонкими синеватыми пальцами мнется ткань костюма, и кажется, что она сейчас разорвет черную ткань. Инстинкт самосохранения велит бежать как можно дальше, но Яойрозу душит его в зародыше, пересиливает себя и никуда не выскальзывает из объятий мужчины. Айзава-сенсей не сделает ей ничего плохого. Момо верит в это той частью, что еще жила, слабо трепыхаясь на свету, как бабочка с раненым крылом. Ужасный серый плед лежит на полу под ногами, и никто не собирается его поднимать. Он упал с плеч Яойрозу, и она понимает — вместе с ним ее покинуло что-то другое. Правда, Момо снова плачет. Слабая, открывшая клетку ребер и показавшая изуродованное сердце другому человеку, она теперь не может отпустить его, лишь крепче сжимая костюм — кажется, точно порвет. Слезы не катятся по щекам, а сразу впиваются в черную ткань, когда Момо осмеливается положить голову сенсею на плечо. На этот раз она плачет всхлипывая и почти крича, и рада, что Айзава не видит ее лица, а она — его. В конце концов, ничего практически не меняется. Она не исцеляется за одно мгновение, не становится снова цельной, и все еще каждую ночь просыпается от кошмаров в слезах, задыхаясь. Просто через несколько дней Яойрозу съедает немного больше еды, чем до этого. Просто вместо того, чтобы создать из остатков своего тела очередной мусор, который нужен сейчас, она встает и идет за ним в комнату Джиро. Просто спустя еще одну прожитую неделю ей хватает смелости рассказать подруге о том, что ее мучают кошмары, не вдаваясь в подробности, и теперь Кьёка почти не покидает ее комнату — на самом деле это к лучшему. Все не становится правильным в одно мгновение, но Яойрозу продолжает учиться в Юэй, и это значит, что ей еще есть куда идти. Даже если дорога будет долгой и мучительной, а Момо уже не сможет быть такой, как раньше. Главное — двигаться дальше, потому что это единственное, что остается. Наверное, все-таки Яойрозу когда-нибудь сможет сказать, что все хорошо. И это не будет ложью.