Special K

Айзава зол. Не так, когда дерется со злодеями, или когда студенты напортачат, или когда достает Сущий Мик, а... по-настоящему. И очень сильно. Тошинори — пусть и в прошлом — Герой номер один, Символ мира, ни одного преступника упек за решетку, но сейчас чувствует себя очередным студентом Айзавы, которого готовятся исключить. Вот только это слишком, слишком мягко сказано, потому что ситуация, в которую попал Тошинори, гораздо хуже. Ленты, обхватывающие все тело, сильнее сжимаются, только подтверждая худшие подозрения — Айзава его сейчас просто убьет без всяких зазрений совести. Кажется, скоро ребра вонзятся в легкие. Как же отвратительно чувствовать себя таким беззащитным и слабым. — Сенсей, вы же его убьете! Остановитесь! Обеспокоенный возглас Шинсо и его рука, схватившая Айзаву за плечо, немного отрезвляют — ленты, чуть не задушившие, ослабевают хватку. Правда, приводит это к тому, что Тошинори, жадно глотая воздух, вскоре кое-как сгибается пополам и выворачивается наизнанку. Кровь попадает на пол и одежду, расплывается бурым пятном, стекает по телу и все делает красным. Насколько это отвратительно по шкале от одного до десяти? Тошинори устало вздыхает — из легких выходит только какой-то хрип — и все равно поднимает голову. Смотрит прямо в глаза Айзавы. Хитоши заметно вздрагивает, но почти сразу пытается снова взять себя в руки. Он еще совсем мальчишка, пусть даже и сильный, преодолевающий трудности на пути к мечте. На какое-то мгновение Тошинори понимает Айзаву. Только понять не значит отступить. Тошинори просто не может иначе. — Пошел вон, — твердо говорит Айзава Шинсо голосом, не терпящим возражений, и дергает ленты на себя — Тошинори, как марионетка, послушно делает шаг вперед, наступив на собственную кровь и теперь размазывая ее по полу. Хитоши хмурится, что-то просчитывая в голове, не торопясь уходить, и, черт, как же он похож сейчас на своего сенсея! Его руку Айзава с себя уже скинул. — Вы все еще на территории академии, и кто-то может войти в класс в любой момент, услышав подозрительные звуки. Как... как это сделали вы, Айзава-сенсей. Занятия закончились, но в здании еще остались студенты. А Яги... Тошинори-сан — Всесильный. Вы же не собираетесь навредить ему? Попытка использовать гнев Айзавы против него же в надежде, что тот потерял бдительность и попадется под причуду ученика? Что ж, если бы все было так просто. Айзава раньше всегда доверял своему названному ученику, отвечал на любые вопросы, и Тошинори сам видел, какие между ними теплые — боги, раньше это казалось чем-то невозможным — отношения установились. Сейчас Айзава только плотнее сжимает губы в плотную белую линию. Кажется, все, что они выстраивали так долго, дало огромных размеров трещину, если не разрушилось совсем. И как же ужасно Тошинори осознавать, до зубного скрежета и боли в грудине, что во всем происходящем виноват именно он. Ох. А еще Шинсо-кун впервые на памяти назвал его по имени, хотя раньше всегда избегал этого. Жаль, что Тошинори совсем не в том положении, чтобы порадоваться этому. Шинсо выдыхает, будто все это время не дышал, и плечи его медленно опускаются. Он повторяет тише и уже не так твердо: — Пожалуйста, скажите, что вы не собираетесь навредить ему, — и это уже совсем не звучит как вопрос. Тошинори прекрасно знает, что теперь он слабый, и не может и десятой доли того, что делал когда-то. Знает, что весь состоит из костей, кое-как обтянутых кожей, и углов, которые Шинсо-кун как-то вознамерился посчитать. Сколько нашел? Двенадцать или около того? Тошинори не слушал счет, потому что, как влюбленный подросток, думал о пальцах, скользящих как раз по хрупкой, бумажной коже. Было немного щекотно. И странно. Потом Хитоши ногтями подцеплял рубцовую ткань старых шрамов, словно пытаясь их выскоблить. Тошинори знает, что на теле у него нет живого места. Знает, что теперь он слабый... но так и не научился этого чувствовать. И чужая защита ему до сих пор претит. Будто внутри что-то протестует. — Пошел вон, — только снова повторяет Айзава, но Шинсо все равно никуда не уходит до тех пор, пока Тошинори не дает ему знак одним кивком головы: «Иди. Все будет хорошо». Или не будет. Или будет, но уже не хорошо. Всесильный мастер давать ложные обещания, разве нет? Шинсо никогда не восхищался Символом мира, но всегда верил Тошинори Яги. Жаль, что тот тоже не может быть всегда честен, но мальчику об этом лучше не знать. Отрезок времени Тошинори слышит лишь затихающие шаги Шинсо и собственное сердце, ломающее кости изнутри. Даже когда они остаются одни, Айзава его не развязывает. Тошинори прикидывает, к чему тот мог бы в пустом классе его привязать, а на чем повесить. — Ты совсем с ума сошел? Как будто не знаешь, что ему только шестнадцать! — Айзава больше шипит, чем говорит, как готовая к атаке змея, словно их кто-то может услышать. Тошинори вздыхает. У него нет сил увести взгляд в сторону, и он смотрит, как тяжело дышит Сотриголова. — Я знаю, но у нас с ним ничего не заходило дальше... Ауч! — Айзава снова тянет на себя, ленты сдавливают сильнее, и Тошинори чуть не падает на колени, устояв каким-то чудом. — Надеюсь, ты понимаешь, какие будут последствия? — говорит Айзава громче, четче, вернув голосу прежнюю твердость. — Если кто-то узнает... — Пока знаешь только ты, — вставляет свое Тошинори. До репутации Всесильного ему нет никакого дела, но на кону будущее Хитоши. Только Айзава не станет его собственноручно ломать — по крайней мере, хотя бы в этом Тошинори может быть уверен. — Мы будем аккуратнее. Айзава недоверчиво хмурится. — Ты думаешь, это надолго? — Вряд ли. Хорошо, если я доживу до окончания Шинсо Юэй. Темница падает на пол белыми мертвыми змеями. Тошинори наконец-то вдыхает сжигающий легкие воздух полной грудью и, сделав два шага в сторону, опирается руками о рядом стоящую парту. Перед глазами кружащаяся карусель с яркими бликами звезд. Будет плохо, если он сейчас потеряет сознание, когда разговор, судя по всему, еще не окончен, но все, что Тошинори нужно — умыться, переодеться и лечь в постель. Айзава тенью нависает рядом. — Я имею полное право исключить Шинсо без объяснения причин, — все еще давит на больное место, хотя, Тошинори уверен, самому гораздо больнее. И ничего удивительного в этом нет. — Можешь, — соглашается Яги и поднимает голову, сразу же отмечая, что, пусть у Айзавы все еще напряженное лицо, но теперь в нем нет того желания убить Тошинори на месте. — Шинсо просто пойдет в другую геройскую академию. Правда, его это ранит, и придется снова все строить почти с нуля. Айзава молчит. Молчание длится недолго, но достаточно, чтобы все обдумать. Шота трет пальцами переносицу и сам облокачивается о стену. — Почему Шинсо? — наконец-то произносит он самый главный, самый важный вопрос. — Юэй полна подростками, которые восхищаются Всесильным, в какой бы форме он ни был. Тот же Мидория... — Юный Мидория мой ученик и не более, — перебивает Тошинори, потому что один черт знает, как далеко Айзава может зайти в своих рассуждениях. Но он все еще ждет ответа на свой первоначальный вопрос, и с губ Яги срывается: — Я не знаю. — Ты... — Подожди, — ну вот, снова. Только извиняться за это Тошинори не будет. Не сейчас. Он встает в полный рост, отпуская парту. Снова глаза в глаза, голубые и карие, черные почти. — Для Шинсо Всесильный никогда не был кумиром. У него есть свой — почти незаметный, работающий в тени, ненавидящий интервью и редко появляющийся на публике. Но вдохновивший его пройти тяжелый путь, чтобы оказаться здесь. Айзава прикрывает глаза, и Тошинори даже на расстоянии может ощутить чужие сомнения и тяжесть на душе, словно свои. Он продолжает — тихо, мягко и вкрадчиво, совсем не так, как разговаривал с ним Айзава: — Я для Шинсо не кумир и не предмет для восхищения. Я... Тошинори Яги. «Ручки — палочки, ноги — веточки», — Тошинори цитирует дословно и не может сдержать легкую улыбку — теплые воспоминания накрывают с головой и чуть не уносят совсем не в ту сторону. Тошинори не умеет быть слабым, но Шинсо был прав — Яги похож на куклу из веток и соломы. И каким-то непостижимым образом Хитоши учит его это принять. — Поэтому я не знаю, почему Шинсо решил связаться со мной. Еще немного — я развалюсь. Что до меня? Можешь считать меня сумасшедшим. Тошинори все равно не сможет объяснить все то, что крутится в его голове. Как и то, почему у мальчишки с кругами под глазами, для которого он должен был быть лишь призраком прошлого величия, волосы оказались такими мягкими, а глаза — такими лавандовыми. Хотя да, у Яги, может быть, действительно не все в порядке с головой. Айзава складывает руки на груди и отворачивается, напоследок бросив угрожающий взгляд. Говорит уже не таким тоном, как Шинсо: — Уходи. И Тошинори уходит сразу. Ему все равно, что теперь Айзава о нем будет думать, но он надеется, что, поразмыслив, Шота не будет отталкивать от себя Хитоши. Потому что тому он очень нужен. Уже закрывая за собой дверь, Тошинори краем взгляда замечает, что рядом кто-то стоит, привалившись к стене. Ясно. Сделал вид, что ушел, а сам тихо вернулся и слушал. Он точно ученик Айзавы. Тошинори уходит, тень движется следом по шагам. — Это моя вина, — первое, что произносит Шинсо. Тошинори не спорит, потому что это не Мидория, которого надо утешать. А еще потому что на самом деле правда — было очень необдуманно лезть к нему в академии, пусть даже после занятий. — Тебе ведь не стыдно? — Не стыдно, — вторит Шинсо. Кто бы сомневался. Они останавливаются где-то на лестничной площадке между небом и землей, потому что Тошинори резко вспоминает, что в таком виде не может появиться на улице, перемещаться по городу. Шинсо останавливается тоже, упирается головой куда-то в спину и рукой хватается за пиджак и рубашку на груди. Зарывается прямо в кровавое озеро, пачкается в нем, и ему все равно. — В общежитие? Если кто-то увидит, как я вытираю кровь с Всесильного, то сам принесет салфетки и полотенца. С одеждой что-нибудь придумаем. Ничего подозрительного в помощи нуждающемуся, да? Если Шинсо что-то тревожит из разговора между учителями, то он этого не показывает. Может быть, пока. Тошинори не тянет, не настаивает. Хитоши все равно расскажет, если сочтет нужным и когда придет время. А аргументы у него убедительные. — Хорошо. Тошинори, на самом деле, просто устал после всего. Шинсо обходит его, берет за руку и ведет за собой. Ладонь Яги теперь тоже в крови. Рука в руке. Кровавые реки, кровавые узоры. В прохладном вечернем воздухе разлиты запахи травы и цветов. Тошинори мерещится в этом столпотворении горечь хризантем. Фиолетовых и красных. У Шинсо на солнце глаза блестят, но он прячется от светила и смотрит под ноги. Только от Тошинори еще не отвернулся. Странно. Яги даже почти решается поинтересоваться, что именно Хитоши так сильно встревожило, и по возможности забрать эту боль себе — убедить, что Айзава еще подумает и скорее всего простит, к примеру. Впрочем, Шинсо его опережает — как и всегда: — Ты действительно думаешь, что не доживешь до моего и Мидории выпуска? Ты знаешь, что мы оба тебя с того света вытащим, да? К горечи благородных хризантем примешивается что-то сладко-вишневое, дающее бутоны розовой нежности внутри, между полуразрушенных органов.