Special K

Никто не учил их этому в академии или где-либо еще, но начинающие герои прекрасно знают сами: если тебе больно, то заткнись и продолжай бороться. Всем, особенно гражданским, насрать, раскрошил ли ты себе кость в труху, потерял несколько литров крови или там почку, пусть даже тебе голову отрубили — иди, преодолевай, спасай. Это твоя работа, твой выбор, твоя убогая осуществившаяся мечта детства, твоя новая гребанная религия. Пока никто не говорит о жертвах, приносимых в угоду обществу, жадному до самопожертвований — все нормально. Можно годами сохранять целой и невредимой иллюзию спокойствия среди масс и даже верить самому, черт побери, в длинную жизнь. Верить, что доживешь до пенсии и сдохнешь в доме престарелых в собственном дерьме, или где там умирают те, о ком никто уже не вспоминает? Реальность такова, что, когда речь о героях, такие случаи — редкое исключение из закона мироздания. На самом деле Джиро никогда не волновало что-то настолько далекое от ее «здесь и сейчас». Она не знала, были ли у нее где-то в подсознании мысли и надежды насчет своей вероятной старости со вставной челюстью и бесконечными супчиками-кашками вместо нормальной еды, то они все равно оказались разбиты. Мик-сенсей самолично разбил, улыбаясь, как солнце. «Все хорошо», пока никто не говорит об обратном, но Мик-сенсей говорит открыто, не утаивая ни одной мерзкой, грязной детали. Вы злодей, учитель? Легкая беззаботная улыбка не вяжется с приглушенным голосом, в котором так и проскальзывает усталость. Раньше Джиро не знала, что этот невозможный человек может говорить тише ультразвука. Он всегда был для нее странным — под стать всей Юэй — учителем английского, слишком шумным и сумасбродным, от которого голова постоянно рисковала расколоться на две части. Кажется, что с того времени прошла тысяча лет и несколько жизней, а на самом деле — один год. «Здесь и сейчас» Кьёки — это Мик, держащий ее вытянутую ладонь в своих руках и внимательно рассматривающий хитрое переплетение неровных линий, в которых, как сказал, видит жизнь и смерть, счастье и горе, любовь и ненависть. Джиро это кажется совсем детским и в какой-то мере нелепым, но она все равно протянула ладонь по первому требованию. Странно? Нет. — Линия жизни короткая. Словно обрывается на середине, — сенсей проводит пальцем по указанной полосе. Щекотно. — Что это значит? — Кьёка не видит ничего, кроме сосредоточенного лица напротив, почти утонувшего во тьме, освещенное всплесками пламени неподалеку. Ни будущего, ни смерти. — Значит, у тебя нет шансов дожить до тридцати. Слышала о клубе двадцать семь? У тебя все шансы попасть в такой, только геройский. Тридцать — уже много для героя, особенно когда вокруг все взрывается, разрывается, и весь мир рвется и сшивается заново с подачи злодейской части. Джиро не волнует, сколько лет ей осталось. Вместо этого она думает: «Наверное, тяжело говорить, когда кровь с головы затекает в рот». Кровавые всплески повсюду, свои и чужие, и это тоже часть их работы, их выбора, их убогой осуществившейся мечты детства, их новой гребанной религии. Джиро наблюдает, загипнотизированная и зачарованная, как алая капля стекает со лба Мика из уродливой расщелины, проходит ровной линией — жизни? — по закрытому фиолетовому веку, слезой скатывается по щеке и падает прямо ей на ладонь. Кьёка быстро сжала кулак, размазав кровь по коже, и что-то наверняка впиталось. Дело за малым — никогда больше не мыть эту руку. Пусть хоть что-то у Джиро останется в очередной Апокалипсис. Хоть что-то, когда Мик ее столкнет в пропасть, чтобы она жила. А где-то справа от Кьёки, слева от Мика продолжает бушевать пожар разрушения. Длинные языки пламени облизывают голые камни — все, что оставила после себя кучка злодеев, уже перехваченная полицией. Гражданские, случайно оказавшиеся не в то время не в том месте, уже доставлены по больницам да полицейским участкам. Проводимые простыми пожарными работы по тушению, как кажется Джиро, производятся слишком медленно, но ей ли судить? Она со своей причудой вообще оказалась здесь бесполезной. После битвы Кьёка могла только смотреть, как огонь пожирает все вокруг себя, пока Мик не обхватил ее за плечи и не увел в сторону: «Мы здесь больше не нужны, девочка». Джиро послушно отошла. В этом действии сенсея ей померещилась почти нежность — особенно после болезненного тычка под ребра за очередной прокол. Странно, что они не ушли сразу, когда места им больше здесь не было, но Мик взял ее ладонь в свои руки, и кто Кьёка такая, чтобы посылать бога? Над головой ослепительно яркие, но мертвые звезды светят над головой точками далеких взрывов. В небе, может быть, свои войны и свой пиздец. У Мика кровь продолжает течь по всему лицу: веки, губы, подбородок в красных разводах — сенсей периодически размазывает ее краем рукава. Левый глаз не открывается вообще, а его сине-фиолетовый оттенок навевает мысли о трупах. Мик, конечно, жалеет только свои очки, валяющиеся где-то в пожарище. Фельдшер скорой помощи пытался затащить его в машину, но справиться с про, пусть даже раненным? В итоге уехали без него. Очень зря, думает Джиро, и дело не только в потерянной крови — вероятность сотрясения тоже исключать нельзя. Вот только Мик ее не послушает, даже если Кьёка начнет приводить аргументы. Единственное правило обучения у Сущего Мика звучит примерно так: «Либо я прав, либо ты, девчонка, идешь нахер». А Джиро пока не хочется уходить. Они сидят плечом к плечу на холодном камне и смотрят в никуда. Сенсей отпускает ее ладонь — руку пронизывает странный холод, как тысяча маленьких иголок под кожу. — Есть закурить? — дыхание опаляет ушную раковину, и Джиро непроизвольно вздрагивает. Прежде, чем ее настигает хоть какое-то осознание своих действий, девушка уже тянется к секретному внутреннему карману геройской куртки и достает помятую пачку мальборо. Понимание, как же сильно она, блять, облажалась бьет по голове только тогда, когда Джиро уже протягивает сигарету. По правилам Юэй курить студентам, да и учителям (не то чтобы это кто-то проверял), строго запрещено. Может дойти до исключения, особенно когда у тебя такой классрук, как Айзава-сенсей. Пусть Мик не станет рассказывать, но надо быть осторожнее, что ли. И не доставать чудо-палочки из своего костюма, господи. Сенсей усмехается, подцепляя подношение двумя пальцами, и Джиро щелкает зажигалкой, которая, конечно, у нее тоже всегда с собой, даже если это самоубийство. Да, Айзава-сенсей точно ни о чем не узнает: ни о вредной привычки Кьёки, ни о том, что Мик что-то сделал с камерами, и в итоге Джиро не ночует в общежитии уже как неделю, постоянно попадая в эпицентр какой-нибудь бури, куда ее закидывает сенсей. Кьёке как-то всегда удается выходить из любой передряги только с синяками да ссадинами, но это заслуга Мика вообще-то. Мика, который постоянно прикрывает ее, когда Джиро снова и снова так глупо подставляется под удар. Остановить бы его от этого мазохизма, схватить за рукав кожанки и крикнуть в самое ухо: «Хватит!» — но у Кьёки пальцы не гнутся. И не то чтобы сенсей прислушался к ней. «Либо я прав, либо ты, девчонка, идешь нахер». Мик выдыхает дым в пустоту мироздания и неба над головой, на котором ни единой звезды — только черная однотонная ткань куртки. Джиро кажется, что сенсей пытается эту пустоту прожечь кончиком сигареты. — Звезды, — раздается глухой голос как преддверие конца, — давно мертвы. Мы смотрим на кладбище звезд. Джиро знает об этом. Джиро иногда открывает умные книжки. Смотрит научные передачи от скуки. Заполняет свой череп мусором, чтобы казаться кем-то как-то, как дохуя умная Яойрозу Момо. Правда, Яомомо учится на одни пятерки, а Джиро знает, что у кокосовой воды такой же уровень электролитического баланса, как у плазмы крови, поэтому ее можно использовать для экстренного переливания, и получает три по истории героики. Мик почти утешил ее, растрепав волосы и с усмешкой сказав, что она сможет спасти кому-то жизнь, если человеку понадобится сделать переливание, а рядом будет только кокос. — На самом деле, — снова разрывая тишину ночи, — все, абсолютно все звезды умирают либо молодыми, либо никогда. А еще Джиро не знает, почему Мик решил заговорить с ней о смерти, но это лучше, чем если бы он начал говорить о жизни. — А как же вы? — почти даже не нарочно срывается с языка. — Собираетесь жить вечно, Мик-сенсей? — Тц, заткнись, девчонка. Вовсе я не старый. И это пугает. По-настоящему так. Джиро кладет потяжелевшую вмиг голову куда-то на лакированное плечо и расслабляется, когда не получает никакой ответной реакции. Руки свисают вниз, как у тряпичной куклы. Слегка ноют костяшки и левый бок. Сигаретный дым Кьёку не смущает, а вот зрелище того, как сенсей курит, завораживает — он делает это как-то по-особенному медленно, вдыхает полной грудью и выпускает маленькие белоснежные облачки, иногда через нос. — Спасибо, сенсей. И простите. Всего год назад Джиро стояла перед Миком и просила начать ее тренировать, заламывая пальцы. Не важно, кем она считала его когда-то, ведь он лучше ее во всем. Джиро хочет обучиться, хочет стать сильнее, хочет стать кем-то как-то. Сенсей смотрел на нее с равнодушием, лишь слегка не полным, и долго молчал. Впервые Кьёка увидела его без образа, который теперь ненавидела. Мик тогда был мрачен, прямо сказал, что никакого интереса и выгоды для себя не видит и напомнил в очередной раз, что для него она всего лишь слабая девчонка. И согласился. И не раз подставлялся под удар из-за этого. Год спустя Джиро видит, как фильтр сигареты во рту Мика напитывается его же кровью, но ему нет никакого дела. Может, металлический привкус скорой смерти делает никотин еще слаще-горче-ядовитее. — Все-таки признаешь, что я не старик? — Мик посмеивается, о камень тушит окурок и выбрасывает его куда-то в невысокую траву, словно намереваясь устроить еще одну войну с непоколебимой стихией. Словно ему ран и травм с прошлого раза не хватило. Сенсей снова путает черные волосы, зарывается в них пальцами и треплет-треплет, улыбается болезненно ярко. Джиро, кажется, сейчас не до улыбок. — Нет. Я не про это. Джиро не может сказать, за что просит прощения и за что благодарит. За все, наверное. В горле пересыхает, язык прилипает к небу, и на мгновение мерещится тот самый привкус металла. Кьёка недолго копается в кармане и снова достает пачку, кладет ее сенсею на колено и прикрывает глаза. Как будто попытка откупиться от всех своих грехов. Под закрытыми веками все та же темнота, только с всполохами красных оттенков — кровь и огонь смешались вместе в едином танце, от которого блевать тянет. Посреди какого-то дрянного побоища стоит ало-красный Сущий Мик и улыбается ей. Джиро вздрагивает, но глаза не открывает. Холодный ветер ласково касается щеки и проводит по коже. А может быть и не ветер. Джиро не хочет открывать глаза. Кьёка видит звезды даже сквозь тьму закрытых век. На небе их нет. Кьёка умрет в двадцать семь лет. Мик перешагнул этот рубеж кое-как. Кьёка возвращается в общежитие впервые за неделю, до рассвета смотрит на стену и до обеда ревет в подушку. Глупо и по-девчачьи. Кьёке плевать, умрет она сегодня или через десять лет. Ее не волнует будущее. Только Мик, лезущий к смерти в объятья, пугает. Но сенсей никогда не начнет себя жалеть, потому что ему наплевать тоже. Потому что они одинаковы. По своей природе, по отношению к жизни и тому подобному дерьму. Неважно. После слез Кьёка курит, свесив ноги с балкона, и только чудом не разбивается. Пожар в душе внутри никто так и не потушил. Тлеющий окурок падает в пропасть.