Special K

— Деку! Пожалуйста, приезжай! — голос Очако выдает истерические нотки. — Он сидит там уже полтора часа! Отказывается уходить, сколько бы я ни просила, и не подпускает к себе ни полицейских, ни медиков... Я не знаю, что делать... Уравити тысячу раз оказывалась в Аду. Тысячу раз сталкивалась со Смертью — та либо нежным прикосновением гладила по лицу, отправляя в больницу на долгие недели реабилитации, либо забирала с собой людей, которых Очако спасти не смогла. Гражданских. Детей. С годами ни боль, ни кошмары с обвиняющими ее мертвецами не могли выдавить ни слезы. Очако, став героиней, думала, что разучилась плакать раз и навсегда. Вот только сейчас ее мокрое лицо все уродливо раскраснелось — это Жизнь ударила в солнечное сплетение, смеясь во весь голос. Бесполезно тереть щеки рукой, стараясь убрать влагу, но Очако не может остановиться. Трет и трет, пытаясь содрать с себя кожу, всю, без остатка. В телефонную трубку, которую она сжимает от отчаяния слишком сильно, все время срываются ее всхлипы. Потому что видеть смерть незнакомых людей и тех, кого знал при жизни — это совершенно разное. Особенно когда умерший был, несмотря ни на что, все-таки дорог. Несмотря на оскорбления, жестокие удары на спаррингах, снег за шиворотом зимой и цветы в подарок на день рождения, — именно те, на которые у Очако аллергия. Все это осталось в прошлом. И грудную клетку раздирает без ножей. Изуку давно Символ Мира и Герой Номер Один, но по ту сторону звонка Очако слышит, что его голос ломается, когда он произносит слова. Словно Изуку тоже вот-вот расплачется, как ему не подобает. Им обоим давно уже нельзя плакать. — Я-я пыталась с ним поговорить, но он никак не реагирует. Я даже... — особенно громкий всхлип. — Я не могу прикоснуться к Бакуго, потому что тут же появляется стена из огня, стоит мне протянуть руку! Очако стоит в стороне от периметра, оцепленного желтой лентой. Преступников увезли те чертовы полтора часа назад, а машины — полицейская и скорой помощи — все стоят. Рядом снуют падальщики-журналисты, жадные до чужой крови. Скоро все перестанут церемониться и просто вырубят «нарушителя», отказывающегося выдавать им «тело», и отправят в психушку. Давно бы уже вырубили, не будь «нарушитель» третьим... вторым (теперь — вторым) героем в рейтинге, с которым не так легко справиться. Все про, оказавшиеся поблизости, отказали в помощи властям в знак безмолвной поддержки. Очако кое-как попросила подождать, но любое терпение, особенно полицейских, имеет свойство кончаться. Новая волна рыданий не заставляет себя ждать. — Х-хорошо... — бормочет Очако в трубку, когда Мидория договаривает все, что хотел. — Я попробую еще раз. Только обязательно приезжай! Ты его друг, и ему как никогда нужна наша помощь! По линии идут гудки. Очако знает: Деку будет здесь через десять минут, если не раньше. Даже если занят, даже если смертельно устал, даже если на другом конце города. Но все равно Урарака должна попробовать еще раз достучаться. Вовсе не для того, чтобы закончить весь этот кошмар поскорее — кошмар только начался. И неизвестно, когда наступит конец. Если наступит. Ничего уже не будет так, как раньше. Прошмыгнуть под желтую ленту. Подойти к полуразвалившейся заброшенной фабрике, где была завершена операция по захвату особо опасной группировки одними из лучших героев страны. Все вокруг окрашено сплошным серым цветом, и Очако нечем дышать. Только все равно не остается иного выбора, кроме как зайти внутрь чужого отчаяния, дотронуться кончиками пальцев бездны. В стене огромная дыра, оставленная от взрыва, и черный пепел вокруг. Он там, где она видела его и полтора, и час, и двадцать минут назад — у противоположной стены огромной-огромной клетки разъедающей душу боли. Его волосы и костюм выделяются в этой серой обезличенной картине, но лицо... оно такое же бесцветное, как и все вокруг. Бесцветное и пустое. За все это время он не пролил ни одной слезы, но его руки продолжает все также крепко держать свое сокровище — то, что осталось от любимого человека. От друга Очако. От сына любящих родителей. От Героя миллиона людей. Больше всего выделяется кровь. Ее много, она — целое озеро вокруг них. Откуда в человеке столько крови?.. У Очако нет другого выхода, кроме как встать в этот океан, к которому быстро примешиваются ее слезы — она не в силах их остановить. Только не сейчас, когда видит все это. Когда воспоминания недавних событий накатывают волнами и топят. Когда не только своя боль растекается по венам, все глубже проникая в сердце и отравляя, словно яд, но и человека напротив. Очако садится на корточки. Кровь навсегда останется частью ее костюма. — Тодороки-кун... — вырывается снова, в который раз, полушепотом-полувсхлипом. Он не смотрит на нее — он смотрит вниз. На лицо навеки уснувшего Бакуго. Тодороки прижимает его голову к плечу и держит так осторожно, так бережно, что кажется — да, Бакуго действительно уснул. Уснул и скоро проснется, чтобы наорать на них за эти телячьи нежности, пытаясь скрыть смущение, и увести Тодороки домой. В теплый, уютный дом. Там пахнет чаем. Кровь все продолжает стекать из-под черной маски. — Тодороки-кун, — Очако кладет руки на свои коленки, не пытаясь в этот раз «отобрать» сокровище Шото, и очень старается, чтобы голос звучал мягко, не выдавая собственного горя потери (к черту, ничего у нее не получается), — пожалуйста, отпусти Бакуго. Тодороки покачал головой. По крайней мере, в этот раз он как-то отреагировал. Как только он посмотрел на нее взглядом, полным беспросветного отчаяния, Очако действительно стало нечем дышать. Вся боль, вся трагедия, весь ужас этого мира, — они посмотрели на нее глазами Тодороки-куна. — Я не могу. Взгляд Тодороки через мгновение стал пустым, но эта короткая секунда была хуже любой вечности, полной страшных мук. Он снова опустил голову, повторил на грани слышимости: — Я не могу. — Но, Тодороки-кун, — в этот момент Очако страшно хочется прикоснуться к нему, положить руку на плечо в знак поддержки, но она сдерживает в себе этот порыв, — ты не можешь вечно сидеть здесь. Она хотела бы сказать, что все будет хорошо, что жизнь наладится, что Бакуго хотел другого... Только нельзя обманывать и Тодороки, и себя лживыми, пустыми словами, которые они тысячу раз говорили гражданским, зная, что все это чушь. Полный бред. Это было бы слишком жестоко. Для них обоих. Ничего уже не будет хорошо. Никогда. — Холодно. Всего лишь одно слово. Одно слово, сказанное так тихо, что Очако показалось, словно оно ей послышалось в дуновении ветра, которого здесь нет. Одно слово, вместившее в себя все. Всю огромную, черную Вселенную, в которой нет места звездам. Их больше не осталось. Тодороки вовсе не сошел с ума, как считали полицейские, нервно выкурившие по десятой сигарете снаружи. Просто Тодороки прекрасно понимает, что, как только отпустит Бакуго, все будет кончено. Раз и навсегда. Придется вернуться в пустую квартиру. Мучиться от бессонницы в холодной постели. Холод будет везде. Тишина. Где-то он снова будет кому-то нужен, но все уже станет совсем бессмысленным. Что за герой не смог спасти человека, который был всем? Тодороки ждут только долгие мучения от боли, что никогда его не оставят. Ничего не сможет ему помочь. Время не лечит. Возможно, он захочет убить себя, но не сможет удержать нож. И ничего не почувствует, когда тот выпадет из ослабевших рук, когда лезвие проткнет ногу. То, что внутри, будет гораздо страшнее любой раны. В этой жизни остается лишь пустота. Как легко сломать человека. Лишить его целого мира, оставив взамен копье в груди. Алое, как боль, как кровь. Как вечность. Тодороки знает все это, поэтому он здесь до сих пор. Потому что — тепло. Потому что когда он держит Бакуго на руках, все еще цело. Еще можно дышать. Вдох-выдох. Очнись, пожалуйста, прекрасный принц, и пойдем домой. Туда, где пахнет горячим чаем и где в жизни есть хоть какой-то смысл. Очако понимает, что должна что-то сделать. Тодороки все равно заставят уйти. Пусть лучше это будут не равнодушные зеваки. Что сделал бы Бакуго? Сказал бы, что она беспросветная дура. Оказался бы прав. А на ее месте? «Эй, Круглолицая. Прекрати реветь. Ты вовсе не слабая, ясно? Так что возьми себя уже в руки. Завтра начнем тренировки». Жесткий голос Бакуго не просто эфемерен, он настоящий — исходит из пустоты и ударяет Очако по лицу. Ей приходится закусить губу, чтобы не взреветь от отчаяния. Собираются капельки крови. Боли она не чувствует. Чертова миссия, оказавшаяся ловушкой. Человек из органов, отправивших их сюда, был в доле с преступниками. Не просто преступниками — убийцами, торгующими сердцами. Последнее в передовом мире оружие, способное размозжить череп. Что было бы, поступи Очако иначе? Если бы в бою она не оступилась, или не подставилась под удар, или если бы была быстрее тогда... Воспоминания проносятся мимо со скоростью света. Память обвиняет Очако во всем. Невыносимо. Замолчи. Замолчи! Последний образ перед глазами — Бакуго падает. Этот фрагмент не пролетает также быстро, как остальные, вовсе нет. Он тянется бесконечно. Очако помнит все слишком ясно. Этот кошмар заменит ей все остальные. Очако снова и снова скребет себе душу вопросом: «Что сделал бы Бакуго?» Но она не знает — вот в чем проблема. И никто не знает. Кто они все, чтобы решать, как Бакуго поступил бы, а как — нет? Никто никогда не знает человека по-настоящему. Никто никогда не способен увидеть его душу. И это мучает. Но Очако кажется, что, увидь Бакуго, как она тут пускает сопли из-за него, он бы врезал ей по лицу пощечиной. Глупо. Только вот эта мысль заставляет Очако улыбнуться. Сквозь боль, сквозь слезы, сквозь беспросветное отчаяние, сквозь необходимость снова кого-то спасать. На этот раз — от самого себя. Улыбка слабая и кривая, и сходит с лица с новым всхлипом. Тодороки все держит на руках свое главное сокровище. Очако даже поднимает руку, чтобы затем уронить в кровавое озеро. Кровь навсегда останется частью ее кожи. Ее истерзанной души. Очако упирается уже двумя руками в холод под ногами, потому что не может удержать равновесие. Потому что снова слезы текут, много и сильно. Потому что с губ срывается боль. Тодороки не реагирует. Он в руках держит целый мир. Его мир с закрытыми глазами смотрит в бесконечность. Вселенная разлилась под ними, под этой трагедией, ночным небом. Тысячи, тысячи звезд, родившихся из вечного страдания, из осколков сердца второго (теперь — второго) героя. Они только здесь и сейчас. За пределами их уже больше не будет на небе. Ничего не будет. Тодороки прижимает к себе смысл, который так боится отпустить. Ему кажется, что от Бакуго еще исходит тепло. Кажется, что красный вокруг них — это цвет его глаз. Прекрасный принц навсегда покинул свои угодья, оставив после себя только звезды. Не отпускай. Не отпускай. Тодороки больше не вернется домой.