Special K

Темнота кажется вязкой на ощупь — осязает на кончиках пальцев и просачивается через кожу, сердцебиением разносится по всему телу. Но это, наверное, просто усталость клокочет внутри дымом прогоревшего костра. Шинсо прекрасно знает, откуда она, эта отравляющая жизнь надломленность, и поэтому зло кусает губы до крови, сжимает кулаки до кровавых полумесяцев и уходит в город, сбегая из общежития. Ночь мягко обнимает за плечи, яркие вывески бьют по глазам, ветер треплет по волосам, тьма осязает на кончиках пальцев — так контрастно, так дико, что становится словно бы даже легче. Шинсо устал быть героем, им не являясь. Хотя говорить так неправильно. Он не устал от изматывающих тренировок с Айзавой-сенсеем, не устал бесконечно пытаться пробить головой стену, и будущее героя-одиночки, героя-изгоя — таким он и будет, видят боги — не пугает. Шинсо устал от людей. Устал от смеси страха и презрения в глазах незнакомцев, искренно верящих мерзким слухам. Устал от несправедливости жизни и Юэй в частности. Устал. Даже если одноклассники после фестиваля стали относиться к нему лучше, и среди них у Хитоши завелось несколько не друзей, а, скорее, приятелей, то это еще не отменит серости остальных людей целой гребанной планеты, их шаблонного мышления и привычки делить все на белое-черное и черное-белое. Айзава говорит, что люди всегда боятся того, чего не понимают и, эй, Шинсо, думаешь, никто не боится остаться без причуды даже на долю секунды? Думаешь, вокруг этого нет налета мерзости? Айзава говорит, что надо добиться чего-то, чтобы появилось уважение и восхищение в чужих глазах. Иди и докажи всем, чего ты стоишь, говорит Айзава. Шинсо хочет сказать, что люди просто идиоты, что ничего не изменится, что, эй, сенсей, вы черное или белое, белое или черное, но молчит и уходит в город, нарушая тысячу и один запрет. И мысль о том, что сенсей бы убил его за такие выходки, только толкает вперед, в манящую неизвестность. Когда ноги устают, а тело предательски содрогается от холода, Хитоши удается свернуть в какой-то бар — нужно только спуститься в подвал по лестнице под горящей пошло-призывно красным вывеской, надписи на которой не разобрать, и все. Шинсо всего лишь нужно немного тепла и все обдумать подальше от Юэй и дома, и пить он не собирается, но его все равно могут не пустить по понятным причинам, и поддельные документы на всякий случай греют карман — причуда только для чрезвычайной ситуации. Если в академии кто-то узнает, то его вышвырнут — от этого знания кровь закипает в жилах. И это приятно, это что-то новое за много-много лет одинаковых лиц и взглядов. А еще — непонимания. «Хитоши, — мама, мягко улыбаясь, трепала его по волосам. — Знаю, тебе сейчас непросто с людьми вокруг, но тебе только шестнадцать лет! Потом тебя оценят, и станет гораздо лучше, вот увидишь». Звучало обнадеживающе и в то же время слишком... наивно, что ли. От мысли, что все, в особенности сознание других людей, способно поменяться, ну пусть даже, например, за год, а то и больше, становилось почти смешно, — смешно, если бы не было так грустно. Но у мамы была похожая причуда, в свое время мешавшая ей в контактах с людьми так же, как сейчас Хитоши, и, когда она говорила об этом, улыбка у нее была не только нежной, но и печальной. Она понимает. Она знает. Только поэтому Шинсо пообещал ей верить в то, что при других обстоятельствах казалось бы ему совсем невозможным. Он не собирался сдаваться, не собирался бросать свои мечты, наслушавшись трепа совершенно посторонних людей о своей «злодейской сущности», но чувствовал острее, чем когда-либо, даже чем в средней школе, — ему нужен отдых. Новые места, новые люди — а лучше вообще без них, — главное — что-то другое взамен тому, что приходится наблюдать день за днем. Айзава назвал бы это слабостью. Шинсо назвал бы это «заебался». Их обоих никто не спрашивал. На самом деле сенсей тоже заебался, но у него — Хитоши знает точно — есть Сущий Мик, а у Шинсо нет никого и ничего, кроме Айзавы же, который не понимает, и матери, которой не хочется звонить. Это один-ноль, Айзава-сенсей. Охраник смотрит на него с презрением, как множество, множество людей до этого вечера, но на этот раз все по-другому — мужик не знает ни Шинсо, ни о его причуде, так что этот взгляд обращен абсолютно ко всему человечеству. А может быть, он смотрел спортивный фестиваль, хер знает. Главное, что пропускает, потому что ему совершенно насрать, и Шинсо попадает в мир красного полумрака, дыма и льющегося через край алкоголя, где всем друг на друга плевать. Пиздец как мерзко. Охуительно мерзко. Хитоши даже думает отказаться от черно-белой трезвости всего лишь на один вечер. Не так, чтобы его труп потом нашли без одежды в канаве, но так, чтобы подавить эту мерзкую тошноту, подкатывающую все ближе к горлу. А почему бы и нет? Ему еще можно совершать тупые поступки, быть идиотом, безумствовать понапрасну и падать, падать, падать, не касаясь дна — он ведь, ну, подросток, а у них у всех нет мозгов. Айзава знает об этом лучше всех. Учитель как никак, со всяким сумасбродным дерьмом сталкивался за столько-то лет. И это — последний аргумент. Это — два-ноль. Да и не то чтобы нужны были какие-либо аргументы. Шинсо садится за абсолютно пустую барную стойку — остальные предпочли занять более «уютные» места, рассосавшись в разных углах, — мельком думая о том, такой же ли похуист бармен, как и охранник. Но в рукаве еще фальшивый документ и причуда, если все будет совсем плохо. Бармен стоит спиной к нему, протирает стаканы, что-то мурлычет под нос. Что-то веселое, совсем не сочетающееся с местом, где люди пытаются утопиться в бутылке. Шинсо присматривается. Совсем молодой парень примерно одного с ним роста. В красном свете лохматые волосы кажутся рыжими. Со спины трудно разглядеть человека, еще и при таких обстоятельствах, но Шинсо уверен на девяносто девять процентов — он не ошибся. Он узнал его. — Каминари Денки? Парень в белой рубашке и черной жилетке вздрагивает, чуть не выронив стакан, за который ему наверняка впаяли бы штраф или что-то подобное. Резко разворачивается и смотрит испуганным кроликом, которого поймали в капкан. Глаза у него в дьявольском свете тоже оранжевые. Все-таки Шинсо не ошибся. Каминари Денки по ту сторону улыбается нервно, и губы его подрагивают. — Не говори Айзаве, ладно? Шинсо необдуманно кивает прежде, чем задать свой вопрос: — Ты здесь работаешь? Не то чтобы здесь было, над чем раздумывать — сдавать Каминари Юэй или нет. Все-таки ему самому совершенно невыгодно, чтобы в академии узнали, что Шинсо здесь был. Любимый или нелюбимый ученик Айзавы Шоты — неважно, Айзава-сенсей сам выпнет его за ворота. Как нашкодившую псину. Каминари невесело усмехается. Трет затылок. — Да, — отвечает, положив локти на стойку и пригнувшись так близко, что его волосы находятся в опасной близости от носа Шинсо. На таком расстоянии он чувствует смесь запахов средств для волос, которые Каминари на себя вылил. — Только никто не знает, что я, ну, несовершеннолетний. И это как бы «неофициальный заработок», понимаешь? Шинсо кивает, все еще раздумывая. Как будто они участвуют в тайном заговоре. Кровь все еще кипит, и, кажется, ничто не в силах остудить ее. Только сейчас Шинсо понимает, что черной молнии на челке Каминари нет. Видимо, он намерено закрасил свою «особую примету». Все равно — как можно было не узнать ученика Юэй? Спортивный фестиваль транслировали на всю страну. Даже Шинсо несколько раз узнавали на улице. — Почему именно такая работа? — все-таки это главное, что интересует Шинсо. Каминари вздыхает, отстраняясь. На лице улыбка — мягкая, безбрежная, как воды океана. И снова он начинает протирать стаканы, бокалы и остальное. Потом в эту посуду польется алкоголь — дар Диониса, проклятье человека. — Все дело в зарплате, — отвечает Денки, не отвлекаясь от своего занятия. — Мне сейчас позарез как нужны деньги. А родители... Ну, после очередного моего табеля по успеваемости они решили лишить меня карманных расходов. Вообще отстой. Да и смешивать коктейли я умею — старший брат научил. Правда, тут в основном все по пиву или виски, иногда сакэ, но мне же работы меньше. Шинсо рассеянно кивает — снова. Словно он здесь и не здесь одновременно. Иногда, погружаясь в себя, забываешь, что у окружающих тоже есть своя жизнь, причем зачастую гораздо интереснее твоей. Каминари Денки, с которым они встречались мельком на тренировках, оказывается, тайно работает барменом по ночам, умеет смешивать коктейли... и у него есть старший брат, который его этому научил. — Как ты сбегаешь из общежития, напичканного детекторами? — интересуется Шинсо, полностью увязнув в разговоре. Ночь действительно становится все безумнее и безумнее, а ему для этого даже не потребовалось напиться или устроить революцию. — Ты ведь сам как-то сбежал, — хмыкает Каминари, начиная смешивать свои дьявольские зелья в стеклянном цилиндре — кажется, он называется шейкер. Разноцветные жидкости переливаются красками в неоновом свете. Шинсо в этом совершенно ничего не понимает, но точные и уверенные движения Денки завораживают. Его голос проникает в сознание струйкой мягкого дыма: — Мы же подростки! Для нас любые стены — это входные двери. И, так уж и быть, тут мне помогает моя супергениальность и Киришима — он меня прикрывает. Еще несколько мгновений — перед Шинсо встает прозрачный, хрустальный бокал, в который Каминари заливает свой шедевр. По цвету похоже на какао с молоком. — За счет заведения, — Денки хитро подмигивает, улыбаясь. Шинсо смотрит внимательно-внимательно, рассматривает. Вовсе не напиток. — Ты пытаешься купить мое молчание? — Возможно, — Каминари тихо смеется. — Ладно, ты надежный человек, так что я уверен, что меня не сдашь. На самом деле мне редко удается поболтать с клиентами, если они, конечно, не начинают жаловаться на жизнь. Считай это подарком. В бар заходят новые лица, и Каминари возвращается к работе, которая дается ему на удивление легко. Шинсо смотрит, как ярко он улыбается, как плавно передвигается, как мастерски ему все дается, и подносит бокал странной формы к губам. Во рту у него смешиваются горечь и сладость, оставляя после себя молочное послевкусие. Вкусно. Шинсо допивает свой коктейль не пьянея и никуда не уходит, продолжая бесконечно долгие мгновения наблюдать за Каминари. Впереди еще целая ночь, а у Хитоши остался последний вопрос к Денки: когда у него кончается смена. Еще он думает, как часто сможет сбегать из общежития, чтобы снова погружаться в ночной город, красный полумрак, молочное послевкусие, к парню, который высовывает кончик языка, пока работает. Шинсо подпирает голову рукой и не может сдержать ухмылку, вспоминая, как Айзава-сенсей однажды заговорил о Мике, который в пятисотый раз чуть не сорвал их тренировку. Рассказ был краткий и сухой на эмоции, полностью в духе сенсея, но даже не слова в нем были важны, а их скрытый смысл: «Я полностью в этом увяз». А теперь Шинсо смотрит на Каминари, как на восьмое чудо света. Все закономерно, все возвращается к началу, идет по кругу, снова и снова. Что ж, Айзава-сенсей. Это нокаут и ваша победа.