Special K

На самом деле, не так много у них различий, как могло показаться сначала. На первый, поверхностный взгляд. Тсую всегда говорит правду. Просто то, что по-настоящему думает, не облекая в красивые формы-обертки, не подбирая слов с двойным дном. Тсую не очень-то социально приспособлена — первой ее подругой за всю жизнь стала Хабуко-тян. Тсую мало общалась с людьми. Одноклассницы считали ее странной и избегали, шепчась за спиной, а дома ждали брат с сестрой, забота о которых забирала много свободного времени и сил. Может быть, если бы кто-то дал ей шанс, если бы она больше разговаривала, а не молчала, то у нее не было бы проблем с навыками, касающимися слов. Или она уже родилась такой: открытой, до предела честной, странной и непонятой. Точно ведь не узнаешь. А Бакуго... Бакуго точно такой же. Правдивый — сразу же говорит то, что думает о человеке, без всяких прикрас. Но его слова имеют оболочку — агрессивную, злую, приправленную забористыми ругательствами и оскорблениями, да так, что иногда за завесой не увидишь сути. Они оба — тот, кого в лицо называют злодеем, и та, кого за спиной называют уродливой жабой, — отражения друг друга в кривом зеркале. У Тсую впервые на памяти спирает дыхание. Желание прикоснуться к той стороне. Понять. Просочиться через тонкую разделяющую грань. Посмотреть на все глазами Катсуки-куна. И, возможно — всего лишь возможно, — никогда не вернуться к себе, на другую сторону. Тсую не знает, откуда взялись такие мысли, где их источник, — она ведь никогда не чувствовала раньше нечто подобное, даже близко. Тсую иногда наблюдает за Бакуго со стороны, как наблюдает за всеми своими одноклассниками, словно пытаясь что-то для себя понять. Решить сложную головоломку. Невыполнимую математическую задачку. И, хорошо это или нет, действительно приоткрывает непроницаемую завесу, как и хотела, когда становится свидетельницей привычной для всех вспышки агрессии Бакуго — он кричит на Киришиму. Катсуки-кун хочет сказать: «Я беспокоился о тебе», но раздается только взбешенное: «Ты совсем кретин, Дерьмоволосый?! Нахера ты полез к нему в одиночку?!» Киришима-кун отсмеивается в ответ, щуря красные глаза, потирая раненое на тренировке плечо. Он слышит Катсуки-куна, настоящего Катсуки-куна, понимает смысл его слов, и поэтому ему так легко, так хорошо. Но рядом с собой не вмешивающаяся Тсую слышит раздраженное, принадлежащее кому-то из параллельного класса, тоже наблюдающему: «Вот же бешеная псина». Тсую — спокойная, умеющая быть терпеливой, иногда поистине хладнокровная, — чувствует, как в ней что-то вскипает, поднимаясь к самому горлу. Она хочет сказать, что вранье. Все вранье. И говорит. Потому что привыкла всегда говорить правду, быть открытой, быть собой. Потому что действительно злится, даже если ей это не свойственно, даже если все, чем она это показывает: «Катсуки-кун не такой». Скандала не получается — тот парень уходит не без чужой помощи, и Тсую уходит тоже, отворачиваясь от пронзительного взгляда того, за кем недавно наблюдала, не подозревая, что за ней наблюдали тоже. Выражение в них нечитаемое, но Бакуго хмурится. Наверное, он скажет, что не нуждается в защите какой-то лягушки. Наверное, он скажет, чтобы она не звала его по имени. Наверное, он раздражен ее поступком. У Тсую и со своими эмоциями плохо, и с чужими, но вывод простой, лежащий на самой поверхности. А Бакуго все-таки сложнее. Запутаннее, чем другие. Тсую знает это, потому что Тсую — отражение, но ей действительно не хочется слушать, что Катсуки-кун ей скажет. Не хочется, чтобы он кричал на нее, чтобы ругался, и слова его не имели никакого двойного дна, никакого скрытого смысла. Тсую не хочет, чтобы Катсуки-кун относился к ней с тем презрением, которое окружало девушку большую часть жизни. Почему? На следующий день она встречается с Хабуко-тян в кафе. Это их первая встреча за столько времени, что отнимают уроки и тренировки, а Тсую не здесь — где угодно, но не здесь. Она смотрит в никуда, взгляд у нее потерянный, а мысли далеко-далеко. Пальцы бездумно выводят в пространстве круг, ложка размешивает сахар в кружке имбирного чая. Хабуко-тян обеспокоена — она прерывается на середине своего рассказа об учебе в Исаму, новых друзьях, прекрасной (это секрет!) старосте и слегка дергает за рукав Тсую, выводя ее из раздумий. Тсую сконфужена, она смотрит на полупустой стол и признается честно: — Прости, Хабуко-тян, я не слушала. Хабуко-тян это не нравится, но что ей не нравится еще больше — вранье. Искренность Тсую сражает наповал стрелами, всегда сражала. Она рассказывает Хабуко-тян, своей первой в жизни настоящей подруге, всю подноготную, всю засоряющую голову правду. Рассказывает о Бакуго. О чем-то странном и новом. Хабуко-тян слушает внимательно, не прерывая, отвлекаясь лишь на десерт на тарелке, а под конец вскрикивает: — О боги! — Тсую вздрагивает. — Ты влюбилась! Ложечка, помешивающая чай, выпадает из рук. Чай расплескивается, каплями оседая на столе, на платье. Тсую не может ни возразить, ни подтвердить, ни сказать что-либо. Она просто знает, что никогда раньше не чувствовала так. — Катсуки-кун красивый, — только признается Тсую, чувствуя, как краснеет. Прижимает палец к губам — думает. — Что же мне делать? — Поговори с ним, если думаешь, что он тебе нравится. Даже если выяснится, что на самом деле нет — какая разница? Зато ты разберешься в себе! Хабуко-тян читает ее, словно открытую книгу, но на то это и дружба. Вот только Тсую от ее слов краснеет еще больше и смотрит в пол, словно ничего интереснее в мире нет, чем узор из синих квадратиков. Тсую-чан, честная до предела, всегда говорящая то, что думает, не сдерживающаяся и не останавливающаяся, бормочет с неприкрытой грустью: — Я не могу. И стискивает бежевое платье на острых коленках. — Почему? — Хабуко-тян искренне удивляется. Правда, вопрос чувств — он всегда деликатный, особый. Тут нужен свой подход. — Я знаю, ваш Бакуго — личность взрывная, но разве он может растоптать чувства влюбленной в него девушки? Это слишком жестоко даже для него! Тсую-чан наблюдает, как узор у нее под ногами меркнет, сливается, затуманивается. Теперь пришла очередь Хабуко-тян вздрагивать, когда Тсую поднимает на нее свои большие блестящие глаза. А в них — море шумит и стенает. Слишком много она наблюдала за Бакуго. Слишком много сравнивала его отношение к другим, его взгляды в сторону. Слишком многое поняла. — Я не могу, — говорит она медленно и тихо, в словах — горечь, — потому что Катсуки-кун влюблен в Очако-тян.