Special K

Это настоящее безумие. Чистое, горячее, разливающееся по всему телу огнем. Яойрозу ведь всю жизнь делала так, как ей скажут; так, как будет лучше для родителей, для семьи — училась лучше всех, стремилась к новым высотам, старалась каждый день стать совершенной. Идеальная дочь, идеальная ученица, идеальная наследница. И если мама одним вечером нужно коснется волос, и если отец вместо разбора полетов мягко улыбнется не в своей манере — что ж, это лучшая награда, какая только может быть. Яойрозу старается быть лучше и лучше, и это приводит ее к тревожности, к неуверенности, к скрытым комплексам. Момо старается — как может, в силу своих возможностей — не думать об этом. В ней подводных камней больше, чем в море, но ведь это неправильно. У идеальных не должно быть никаких проблем, внутренних — особенно. Яойрозу лежит ночами на огромной пустой кровати, прижимает руку к тревожно стучащему, о чем-то кричащему сердцу, смотрит на струящуюся ткань балдахина и не думает. Правда, просто не думает. Но и провалиться в небытие так легко не может. Поступить в Юэй — первое осознанное решение куда серьезнее, чем выбор чая или пирожных к вечернему чаепитию. Момо хочет стать героем. Момо хочет быть полезной. Момо может быть кому-то нужной. Мама говорит твердо, уверенно, долго, и все, что удается вычленить из ее напускных речей, которыми она обычно без конца кормит важных персон на приемах: нет, нет, нет и нет. Отец напряженно долго молчит до тех пор, пока его жена не замолкает, и ему хватает одного слова, чтобы расставить все по местам: да. Момо расправляет плечи, расправляет крылья, даже если руки ее дрожат, а в глазах темнеет. Главное, переступая порог огромной академии впервые — не показывать. Как страшно. Как нервно. Как внутри все холодеет и дрожит. Быть совершенной, быть лучше всех, быть идеальной. Хотя бы внешне, хотя бы казаться. Яойрозу так глупо рыдает, когда Тодороки говорит ей, что всегда верил в нее, и не может остановиться даже после экзамена. Она кому-то нужна. Внутри расцветают цветы — желтые, яркие, живые, тянущиеся к солнцу, совсем непохожие на те, которые Момо все детство видела в их саду. Ашидо совсем не такая, и между ней и Момо огромная пропасть и ничего общего. Ни капельки. У Ашидо большие искрящиеся жизнелюбием глаза и клубничные волосы, маленькие рожки и любовь к старой научной фантастике. Мина может позволить себе быть совершенно неидеальной: с растрепанной прической, плохими оценками, яркой улыбкой, следом от подушки на щеке ранним утром. Может зевать во весь рот и громко чихать без всякого стеснения; может поднимать руки так высоко, что задирается футболка, оголяя плоский живот с намечающимися растяжками и кое-что еще; может совершать ошибки без страха и опасений, тысячу раз наступать на одни и те же грабли и сладко, звонко смеяться, потирая ушибленный лоб. Мина стремится лишь к личному счастью и солнцу над головой, ни от кого не зависит и не оглядывается на чужое мнение, свободная от всего и всех, и она лучше, совершеннее, идеальнее, чем Яойрозу когда-нибудь сможет стать. Мина безумна, и ее безумие передается с жаркими, неумелыми, самыми первыми в жизни поцелуями — мгновенно проникает под кожу, разливается по венам, поджигает что-то внутри и оставляет гореть, не сгорая, вечным пламенем. Ашидо мягкая, теплая, нежная и совершенно точно представляет собой недостижимое совершенство, начиная с ярко-голубых ногтей на ногах и заканчивая волосами с ярким запахом детского шампуня. Мина прикасается осторожно, но настойчиво, словно на пробу, ищет возможные границы. А границ нет, никаких, и вовсе не потому, что Момо якобы такая податливая, послушная — просто все насущное, все внутреннее, все ненужное сгорает дотла, до оголенного желания, до острой необходимости быть вместе и соединиться в один богоподобный организм, стать новой сверхновой, и светом своим осветить всю Вселенную. Мина безумна, Момо безумна, и от взаимных прикосновений весь мир взрывается, катится к чертям, и тлеющее пепелище с обломками остается где-то там, позади. Мина любит Момо. Любовь искренняя, настоящая, чистая и горячая, разливающаяся по всему телу огнем. И, господи, Момо так счастлива. Момо благодарна за эту любовь, за эти чувства. Спасибо, что Ашидо Мина ее полюбила. Спасибо, что за напускным совершенством, попытками казаться не собой, желанием быть хоть кому-то нужной и необходимой увидела живые, прекрасные цветы, и теперь нежно касается их одними пальцами, и поливает, и дает цвести. Мина безумна, Момо безумна, и это приводит их к здесь и сейчас, к наполненному шумом аэропорта, одному на двоих маленькому чемодану почти без вещей, сладкому остывшему латте с сиропом в картонных стаканчиках и молочной пенке на губах Ашидо, когда она делает глоток. — Лос-Анджелес ждет нас, Лос-Анджелес ждет, — тихо напевает Мина себе под нос одну ей известную песню и не может перестать улыбаться, и Момо, улыбаясь в ответ, тянется, губами сцеловывая вкус молока и сладость, почти целую жизнь потратив на то, чтобы не бояться никому и никогда показывать свои чувства. Всего двадцать минут, каких-то двадцать минут, и расправленные когда-то крылья наконец-то поднимут Яойрозу в воздух, к облакам, унесет в новую, наполненную светом солнца жизнь, которая, несомненно, будет счастливой. Разве может быть иначе, пока рука Мины крепко, уверенно сжимает руку Момо? И, господи, Момо снова, давно повзрослев, став героиней, закостенев, готова глупо расплакаться. На этот раз — от счастья. Вечного. Взаимного. Абсолютно безумного.