Клянешься? Клянусь

У Альбуса длинные волосы. Такая, казалось бы, мелочь. Но у Геллерта руки дрожат, когда он запускает их в мягкие пряди и тянет, сжимая. Порой тянет очень сильно, до боли. Альбус не спорит и не протестует. Альбус тихо стонет и гнется в его руках, как послушная кукла. Подставляет шею поцелуям-укусам и трется сам о него. Так просяще-бесстыдно. Милый мальчик. Паинька Альбус. Развратник. У Геллерта от него крышу срывает. Где-то там, в остальном мире — магическом, магловском, — все равно — кажется, начинается дождь, и крупные капли стучат по стенам и крышам, выбивают дробь по черепице, по гальке дорожек на заднем дворе. Возмущенно гогочут гуси бабки Батильды, которых, верно, магией гонят в загон. Геллерт вжимает Альбуса в неприметный выступ за хлипкой стенкой конюшни и целует, запуская руки под резинку штанов. Альбус воздухом давится. Глупый мальчишка, и так умоляюще хнычет. Мерлин, это даже смешно. — Тш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, мой милый мальчик, мой Альбус. Ты ведь не хочешь, чтобы нас застукали здесь? Тот головой так отчаянно мотает. Конечно, Батильда — еще полбеды. А вот если дойдет до зануды Аберфорта, Альбусу туго придется. Он и без того младшему брату уже проел все мозги, настраивая против "проныры-соседа". "Он скользкий и подлый, Ал. Ну неужели не видишь?" "Геллерт — мой друг. Замолчи, замолчи, замолчи. Ты ничего не знаешь. Ты и в подметки ему не годишься!" Конечно, разве брат может сделать вот так? Геллерт опускается прямо в грязь на колени и дергает за завязки штанов. Сверху дождь хлещет уже настоящей стеной, заливает под не такой уж прочный навес, где оба укрылись, до нитки промокают в момент. Ни один не вспомнит про водооталкивающие чары, когда ткань все же соскользнет с бедер вниз, когда припухшие губы поймают горячий, такой твердый орган, когда подогнутся колени, и только руки будут держать, да стена за спиной. * Пузырек с кровью Альбуса давно спрятан в надежнейшем месте. Это клятва на крови. Мальчишка и сердце бы, не сомневаясь, отдал. Геллерт играет им, как маленькая Ариана — в свои тряпичные глупые куклы. Он дергает за веревочки, и тот из раза в раз повторяет. Альбус сделает все, как надо ему. Альбус покладистый и послушный. Геллерту порой даже жаль, что однажды придется разбить его сердце. Вдребезги, как погасший хрустальный шар. — Мы найдем все Дары и будем править Вселенной. Мы сделаем лучше жизнь их всех — и магов, и маглов, они ведь не виноваты, что родились ни с чем, — бормочет Альбус и задыхается от переполнявших чувств и видений. Должно быть — того идеального мира, которому не наступить никогда. Такой глупый Альбус. Такой послушный. Наивный. Такой, Мордред его забери, со-вер-шен-ный. Не то, чтобы Геллерт мог усомниться хотя бы на миг в грандиозности всех своих планов и судьбы. Его судьбы — властелина. — Я люблю тебя, — зачем-то шепчет ему и сам удивляется, как непривычно и странно сжимается горло. Что это? Жалость? Кратковременное помрачение? Горячечный бред? — Геллерт... Гел... ох, я тоже... тебя... — и бросается в поцелуй, очертя голову, откинув здравый смысл, осторожность. Наматывает шелковистые пряди себе на кулак и тянет, принуждая его встать на колени. Ал глядит на него снизу вверх огромными, как у оленя, глазами. Совсем рядом с ними, там, за углом, маги спешат по своим делам в гости, магазины и лавки. Один только взгляд, — и позор, и скандал. Аберфорт костьми ляжет, но его отвадит от брата. Аберфорт, что ревнует или просто видит насквозь. Гел чхать хотел на опасность. — Мой Альбус... * "Он мой, он мой, только мой... как бы там ни было дальше — до скончания мира"... Внутренний голос смеется навзрыд, он до колик хохочет. Так, что слезы на глазах проступают, и Геллерт зло, раздраженно смахнет их с лица. Не сейчас. Не время, не место. "Я его никому не отдам. Мы на самом деле могли бы сделать все вместе. Пойти до конца. Он послушает, он ручной. В нем влечение ярче всех призывов к добру и стремления к свету". Геллерт жмурится так, что становится больно. Геллерт просит, сам не зная кого: "Пожалуйста, ну пожалуйста... нужен". * Он его зажимает в каждому углу. Целует, распаляет при каждом удобном мгновении. Чем ближе это лето к концу, тем ненасытнее, тем влюбленнее Геллерт. — Жаль, что я не узнал тебя раньше. Вот если бы пару лет назад я перевелся в Хогвартс или ты — в Дурмстранг. Мы бы с тобой от души веселились... Дурачились бы на Прорицаниях и варили на Зельях Амортенцию друг для друга. Трансфигурировали бы кошку в бобра и скамейку — в удобнейшую из кроватей с горой подушек и красным шелком вышитых простыней. А ночью бы забирались в самую высокую башню и целовались над пропастью, на самом краю. И клялись бы, вечно клялись бы друг другу. И звезды заверили бы те клятвы светом, что летит сквозь пространство и время миллионы лет. Равнодушный. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю... Перед глазами темнеет. — Ты грустный сегодня. Что-то случилось? — Нет. Просто лето почти что прошло. Знаешь, ненавижу холодную зиму. — Обещаю, я тебя буду греть. — Обещаешь? Правда? — так грустно, и снова в горле комок. Да что же, Мерлин, такое? — Обещаю, до конца нашей жизни. Альбус. Альбусу невдомек. Он к нему наклоняется и снова целует. Длинные волосы щекочут лицо. Геллерт привычно запускает в них пальцы. Да, он уйдет, но еще не сейчас. Скоро. Очень скоро, но не сегодня. — Иди ко мне. — Я с тобой. Он уйдет. Быть может, все же они отправятся вместе?