Клянешься? Клянусь

— Почему мы не могли встретиться дома? Ты боишься меня, Дамблдор? — его голос шипит ядовитой змеей, он струится по коже и проникает сквозь поры, он наполняет его изнутри и снова — на какое-то время, делает целым. Делает, Мерлин, его, Альбуса, полноценным и цельным опять. Как в то лето в Годриковой впадине. В их прекрасное, знойное лето. Он не может, не в состоянии пошевелиться, когда Геллерт наклоняется над плечом, когда Геллерт так близко. Задевает мочку уха губами. И кожа — под рубахой и пиджаком — пылает от касания пальцев. И вечером в этом месте он наверняка обнаружит ожоги. Следы — точно такие, как те, что остались на сердце. После окончания лета. — Теперь у меня нет дома, Гел, — говорит он ему, склоняя голову набок, открывая больше доступа к шее, почти ожидая прикосновения губ, почти желая его, почти умоляя. Он никогда не смог бы забыть. О том, как это бывает. О том, как Геллерт заставлял его умирать каждый день и каждую ночь, от наслаждения и изнеможения распадаясь на частички молекул. С какой же силой он в те годы любил... Они _о б а_ любили. Потому что _т а к а я_ любовь никогда не могла бы быть невзаимной. — У меня есть дом для нас двоих, Альбус. Ты только скажи. ...лишь позволь. И, Мерлин, какое же искушение — махнуть рукой, согласиться, спустить с привязи все инстинкты опять и дать волю пожирающему, бурлящему чувству. Что не ослабло с годами. Что стало лишь ненасытнее и голодней. Вот только если бы Геллерт мог взять и отказаться от идеи мирового господства. Жить вдвоем с ним в глуши. Может быть, выращивать коз или каких-нибудь волшебных зверушек. — И ты откажешься от амбиций ради того, чтобы остаться со мной? — сумасшедшая, дурная надежда. Призрак. Мираж. Далекая тень в облаках. Гриндевальд усмехается скупо, напоследок скользнув губами по коже. Альбус вздрагивает от миллионов иголок, пронзающих тело навылет. Он закрывает глаза. Он знает, чего он так жаждет. И знает все, что Гел сейчас скажет. — Это был ты, — тихо напоминает ему Гриндевальд, усаживаясь на стул через стол. Далеко. Как будто совсем в другой части планеты. — Ты сказал, что мы с тобой изменим весь мир. — Потому что я любил тебя, Геллерт. Рука, сжимая чайную ложку, мешает в чашке напиток опять и опять, постукивая металлом о хрупкий фарфор. От тонкого звона ноют сразу все зубы. От звона. Через мгновение это место сгинет в пожаре, объятое жарким огнем. Через мгновение Геллерт исчезнет, оставляя его одного. Через мгновение. И снова у них остается лишь это — мгновение. Без надежды на то, что все вернется опять. Между ними.