Матрицы Рока

Полвосьмого вечера, за окном начало уже смеркаться. Мама ушла на ночное дежурство, а брат ещё не вернулся с прогулки с друзьями. Глеб разочарованно выглянул в окно — небо плотно затянуто облаками — а значит, закат сегодня увидеть не удастся. Нечто удивительное было в этом зрелище — ни разу оно не повторялось. Каждый раз небо другое. Солнце проявлялось на небе то ярко-красное, то тепло-желтое; оно бывало ослепительно блистающим, спускаясь прямиком на землю, уверенно оставляя за собой мягкое зарево. Одиноко двигаясь, не покрытое облаками, будто бы голое, оно казалось таким беззащитным. А порой в окружении верных облачных спутников, которые создавали неповторимые декорации. Почему-то, глядя в небо, забываешь о каких-то мелких бытовых проблемах — о невыученных уроках, двойке по математике, о насмешках одноклассников, не вымытой посуде в раковине на кухне. Материальная жизнь кажется такой не важной, несущественной. Ведь, безусловно, есть нечто большее — мир намного больше этого видимого участка. Пока мало изученный, неисследованный, но от этого не менее реальный. Кто-то называет его миром фантазий, где рождаются мысли, идеи и мечты; которые, возможно, никогда и не воплотятся, но от этого они не становятся менее ощутимыми. Только о тебя зависит, куда тебя может занести, в какие дали — ведь кто-то может видеть лишь голубой потолок с белыми пятнами на нем, а кто-то — целую вселенную, постоянно изменяющуюся, с вращением планет, взрывами звёзд и рождением новых галактик. Иногда сидя в школе за партой, слушая скучный урок, внимание Самойлова улетало, за что он не раз получал замечания от учителя. На второй парте возле окна открывался отличный обзор — можно было беспрепятственно смотреть в небо. В воздухе кружились какие-то прозрачные влажные точки, особенно много их появлялось в пасмурную безветренную погоду. Стоило закрыть глаза — точки становились светящимися пятнами яркого света, постоянно движущими и видоизменяющими, как динамичный живой организм, состоящий из кругов вибрирующего и переливающего света. Когда Глеб рассказал об увиденном маме — та, будучи врачом, отвечала, что такое бывает при нарушении зрения. Отсутствие чёткой видимости картинки трансформируется в мушки перед глазами; и посоветовала надевать в школу очки для близорукости. Но он знал, что дело не в очках, и когда фокусировал глаза на точках, они не исчезали, а наоборот — становились отчетливей. Они будто бы жили своей собственной жизнью — постоянно двигались, вращались и кружились. Мальчик не всегда мог разглядеть, что пишет учитель на доске, переставал слушать урок и выполнять задания, и в итоге снизилась успеваемость. Мама отвела его в кабинет окулиста. Тот поочерёдно закрывал чёрной дощечкой то правый, то левый глаз, просил прочитать строчки на таблице. Когда понял, что несколько строчек видны расплывчато и не ясно, подобрал подходящие по диоптриям стеклышки. Окулист выписал мальчику очки от близорукости, но при этом порекомендовал не злоупотреблять «стеклянными костылями», а самостоятельно тренировать глазные мышцы, смотреть вдаль и делать специальные упражнения. Глеб послушно взял очки, но часто забывал их надевать, пока кто-то из взрослых не обращал внимания и не напоминал. Хоть сверстники его и не дразнили «очкариком», но все равно ходить в очках было немного стыдно и некомфортно. По сути, он не сильно и страдал от своего не идеального зрения. То, что он хотел увидеть — он видел. Он мог спокойно читать книги, записывать свои мысли в блокнот или рисовать. Говорится, что самого главного глазами не увидишь. Вот и ему диоптрии никак не мешали фантазировать, размышлять и погружаться в собственный мир. Мама говорила, что близорукость — проблема всех интровертов, которые смотрят вглубь себя, а экстраверты, наоборот, хорошо видят вдаль, для них важно изучение внешнего мира вокруг себя. За окном загрохотало. Прогноз погоды не предвещал ничего подобного. Диктор утреннего выпуска новостей радостно сообщал об отсутствии осадков. Но нависшим над городом серым тучам явно было наплевать на его слова и прогнозы синоптиков в принципе. В комнату моментально ворвалась темнота, но Глебу было неохота идти к выключателю, чтоб зажечь лампу. В наэлектризованном воздухе пахло грозой, чувствовалось, что вот-вот напряжение разрядится в виде проливного дождя. «Интересно» — подумал Глеб, — «успеет ли Вадик добежать до дома». Он выходил гулять в тонкой весенней куртке без капюшона, и, естественно, не взял зонтик. Он знал по себе, что стоит немного промокнуть или намочить ноги, как тот час же простужался. Противные сопли закладывали нос, не давая возможности нормально дышать; першило горло; а по телу разливался неприятный озноб. Лучше вообще не выходить на улицу — в этот угрожающий и небезопасный мир. Если бы можно было закутаться в надежную оболочку, — мечтал Глеб, — обезопасив себя от окружающего мира, как улитка носит с собой все время домик, имея возможность в случае чего спрятаться и укрыться от надвигающейся угрозы. Но почему-то наше мироздание устроено странным образом, будто бы насмешка богов, — нам приходится все время сталкиваться со своими страхами, взаимодействуя с ними и контактируя. Бог лишил нас нашего панциря, разрушил защитную оболочку и вывел из зоны комфорта. Конечно, мотивацией было человеческое развитие, ведь мы настолько ленивые существа, что не поднимем зад и не сдвинемся с места, если все относительно хорошо и стабильно. Не будь бы в мире кризисов, страданий и неприятностей, мы бы превратились в амебные существа, круглыми сутками лежащие на диване и периодически переворачивающиеся на другой бок. Когда все хорошо, нет смысла что-то менять, ведь так легко все испортить. К тому же общество создало всевозможные условности и правила: надо получить образование, ходить на работу, заводить семью, чтобы потом заботиться о них. Надежно вбитые в голову идеалы — служить стране, партии, государству… Массовая манипуляция сознанием с целью сделать личность несвободной, лишить индивидуальность, стандартизировать. Если ты не такой как все — в тебя тычут пальцами, проводят разъяснительные беседы, а если не помогают воспитательные методы — отправляют в ссылку на дальний север или сжигают на костре. Но ты живёшь в обществе и никуда от этого не деться. Разве что тайком в редкие свободные минуты закрываешься в комнате с выключенным светом, накрываешься одеялом, и твои мысли прорываются наружу — едва живые, не задушенные цензурой, спрятанные в подсознании. И ты понимаешь, что они настолько важные, настоящие и значимые, что никогда уже не откажешься от них, и будешь транслировать их в иносказательной форме, чтоб никто не мог обвинить тебя, но некоторые могли догадаться, что это правда. Возможно, частые простуды и давали возможность мальчику на законных основаниях, подкреплённых больничным листом, отдаляться от системы, и оставаться наедине с собой, погружаясь во внутренний мир, который казался таким огромным, глубоким и неисследованным. Психология говорит, что многие заболевания имеют психосоматическую природу. Внутренние невыраженные переживания или психологические неразрешенные конфликты никуда не деваются и не исчезают сами по себе, а трансформируются на уровень тела и проявляются в виде заболеваний. Например, неспособность выразить себя или сдерживание грубых слов вызывают проблемы с горлом, страх — проблемы с желудком, боязнь будущего — глазные проблемы и т.д. Насморк — это скрытая просьба о помощи, внутренний невыраженный плач. Также у больного может быть подсознательная мотивация или условная выгода — например, привлечь к себе внимание, получить недостающую заботу родителей и т.п. А может быть, когда ты заболеваешь, не надо идти в школу, можно остаться дома и весь день лежать в постели, попивая сладкий чай с малиновым вареньем. Не нужно делать уроки, и вообще — ты избавлен от всех обязанностей. Можешь сколько угодно читать любимые книги, мечтательно смотреть в окно, и вообще делать все, что заблагорассудится. Не это ли настоявшая Свобода? Но, к сожалению, чтобы добиться ее приходится прибегать к не совсем честным уловкам. В этом плане Вадим был не похож на младшего брата, для него болезнь была вынужденной ограничительной мерой. По натуре своей более активный, ему нравилось находиться в гуще событий, общаться с множеством людей, быть в коллективе. Если младший предпочитал погружаться внутрь и вглубь, то старший выбрал направление вовне и вширь. Ему было интересно не самокопание, а изучение окружающего мира — других людей, практические науки. Его интересовали вещи, которые можно было пощупать, сделать руками, а не просто абстрактно манипулировать лишь в сознании. Что называется, руки росли из правильного места, и с самого детства он интересовался разными механизмами, приборами и прочими конструкциями, которые находил в папином шкафу. Повзрослев, и набравшись некоторых теоретических знаний, мог починить выключатель в квартире, собрать и прибить книжные полки, починить магнитофон. Хоть с магнитофоном вышло и не все так гладко сразу: Вадик его уверенно разобрал на мелкие детали, долго с ними возился, то вставляя, то вытаскивая обратно, что-то паял и прикручивал. Через несколько дней, когда работа была окончена, оказалось, что работает он не совсем корректно — кнопочки и ручки управления переключают совсем не то, что было запрограммировано изначально. Вместо переключения на другую радиоволну, менялась громкость воспроизведения, стопка «стоп» перематывала кассету вперёд, а «плэй» — останавливала музыку. Но мама все равно хвалила сына, называя его настоящим мужчиной и помощником в доме. После ухода отца, ставши главным мужчиной в доме, Вадик страшно гордился и считал себя важным и необходимым, приняв на себя ответственную роль. Хорошо наблюдать за непогодой через стекло, думал Глеб, укрывшись в тёплом уютном помещении, не подставляя чувствительное тело под холодные капли воды и порывы ветра. Как космонавт, спрятавшись в защитный скафандр и высадившийся на другую, чужую ему, планету, изучает неведомые просторы. Смотреть на лужи, слушать звук капель по подоконнику, вдыхать свежий запах через приоткрытую форточку. Быть наблюдателем, но самому не участвовать в процессе. Иногда Глебу так и казалось, что он не живет в этом мире полноценно, а лишь исследователь в какой-то научной, или скорей дилетантской, лаборатории. Дождь усилился, серой стеной поглотив видимость, и уже невозможно было разобрать людей на улице, спешащих укрыться под козырьком подъезда, или кого-то совсем смелого — в надежде добежать до своей квартиры. Соседская кошка жалостливо мяукала, сидя на подоконнике, всем своим видом давая понять, чтоб ее пустили погреться. Серая шерстка промокла и казалась тёмной, почти чёрной. Соседи — пожилая пара без детей когда-то подобрали ее на улице, пожалев маленького котёнка, оставшегося одного на улице, выкормили и пригрели. Озорной и игривый котёнок часто вылезал через балкон к окну Самойловым. Мальчики брали его на руки и игрались с ним. Когда кошка подросла, по привычке наведывалась к соседям в гости. Услышав знакомое пищание, Глеб открыл окно, но не увидел кошку. Жалобное мяуканье продолжалось. Он поднял глаз вверх и увидел серый промокший комок шерсти на ветке дерева. Кошка растерянно смотрела по сторонам, видимо, боявшись спрыгнуть на скользкий подоконник. — Не бойся малыш, сейчас я тебя спасу, — Глеб высунулся по пояс в окно под проливной дождь, — ну же, прыгай, — звал он кошку, выставляя руки. Но животное никак не реагировало на его слова, продолжая сидеть неподвижно на дереве. Не раздумывая, мальчик открыл балкон и добрался до пожарной лестницы. Забыв об опасности, поднялся вверх и схватил кошку, прижав к груди. — Я ж говорил, что спасу тебя, — Глеб погладил кошку, довольно улыбнувшись. Но потом посмотрел вниз, и улыбка тот час же сползла с лица. Земля казалась такой далёкой, а предметы на ней — маленькими. Стало страшно. Если сделать неосторожный шаг — то полетишь вниз и разобьёшься. Он стоял неподвижно в нерешительности довольно долго, просчитывая территорию движения и оценивая риски при каждом шаге. Дождь все продолжался, ударяя тяжёлыми каплями по нежной коже мальчика. На операцию по спасению он выбежал в легкой домашней одежде — в одной футболке и спортивных штанах, не успев надеть тёплые вещи  — и холод давал о себе знать. «Если не разобьюсь, то умру от обморожения» — думал он, вытирая капли на щеках. Ситуация казалось безвыходной. Накатило отчаяние. Стало жалко маму, убитую горем, когда ей сообщат невесёлую новость. Он представил себе, как мама сидит, одетая в белый рабочий халат, что-то пишет шариковой ручкой в журнале, вдруг раздаётся звонок. По долгу службы она знает, что, вероятно, кто-то умер и нуждается в реанимировании. Она прислоняет к уху холодный пластик телефонной трубки. Говорит «алло» и застывает. Она не может поверить, что «кто-то» теперь ее родной сын. Он вспомнил, что оставил в комнате на видном месте блокнот со своими сокровенными записями, не хотелось бы, что кто-то прочитал его. И сейчас корил себя, что не спрятал его подальше. Но разве ж он знал, что больше не вернётся? Да и уже в его состоянии не будет никакой разницы, если кто-то и увидит. Обложки газет будут пестрить заголовками о том, как мальчик героически погиб смертью храбрых, спасая живое существо. В газетах напишут статью с его биографией, украсив текст стихами из найденной тетрадки. Теперь его кровать будет свободна, и Вадик будет приводить ночевать в их комнату девочек, не боясь никого потревожить. Прежде чем отдавать рукописи в редакцию местной газеты, брат старательно перепишет некоторые понравившиеся ему стихи, и потом будет петь их под гитару в память о погибшем брате. Ну, а в целом мир, наверное, без него не изменится. Земля по прежнему будет крутиться, люди — заниматься своими делами. Погоревав немного, его забудут. Эмоции утихнут. Как говорится, время лечит. Пару раз в году — на годовщину смерти и рождения — помянут, выпив прозрачно-мутную жидкость, закусив пирожком с картошкой. Но почему с картошкой, если он любил больше с капустой? Потому что так принято, но покойного то уже никто не спросит, как бы он хотел. В животе заурчало, Глеб вспомнил, что так и не успел поужинать. Перед тем, как идти на работу, мама приготовила тушеную капусту с сосисками. «Эх, вот бы научиться летать и переместиться на кухню, взять ложку, и не накладывая в тарелку, есть прямо из кастрюли». Мама всегда запрещала кушать из специально не предназначенных для этого емкостей, учила, что это неприлично и нужно соблюдать этикет. Погрузившись в видимые формы и думая о том, какое мы производим впечатление на общество, она не подозревала, что так получалось гораздо вкуснее. Также так отщипнуть горбушку свежего батона по дороге из магазина. Если сравнить вкус того же самого хлеба, ровным кусочком отрезанного ножом — то это как небо и земля. Негоже умирать голодным, потом будешь летать по кухне в бестелесной оболочке призрака, стуча крышками от кастрюлей, в бесконечном поиске, чем бы утолить голод. И невозможности насытиться, потому что у призраков нет желудка. Глеб переставил ногу, пытаясь сделать шаг по направлению к балкону. Пятка соскользнула с тоненькой ступеньки, и он еле успел перехватиться рукой, и не упасть. Из-под футболки донеслось мяуканье. — Ну, а ты что кричишь? — обратился он к кошке, — у тебя ведь девять жизней ещё, а моя — единственная. Хотя, откуда мне знать, может ты уже прожила восемь, и эта последняя. Голова кружилась, стоять было страшно, даже не шевелясь — казалось, что можно упасть просто так, лишь от одного дуновения ветерка. Он покрепче прижал к себе кошку и продолжал стоять, боясь пошелохнуться. Но тело дрожало от холода и без его участия. Он глубоко дышал, смотря вниз. Во дворе, как назло, никого не было, погода не располагала к прогулкам, и все спрятались по квартирам. «Хоть бы Вадик поскорей пришёл», — с надеждой думал он, — «почему же его никогда нет рядом, когда он так нужен? Он бы что-то придумал и обязательно спас нас». Простояв так ещё минут 10, пришло осознание, что никто не придёт и придётся разруливать все самому. В крайнем случае, всегда есть ещё один спасительный выход. — Всегда один, всегда сам, — одинокая слеза скатилась по щеке, — никто не придет на помощь. Так и умру тут в одиночестве. Злость ко всему миру смешивалась с жалостью к себе. Страх высоты сковывал разум. Глеб, не отрываясь глядел вниз, готовясь в любую минуту упасть. Вдруг, неожиданно для самого себя, сделал отчаянный рывок и ухватился рукой за выступ сверху. И аккумулируя неведомо откуда взявшиеся силы — наверное, состоящие из злости, отчаяния и безвыходности — подтянувшись, забрался на крышу. Большая площадь пола позволяла проще удерживаться на ногах, находясь на высоте. Стало немного легче, можно было сесть или даже лечь. Не обращая внимания на мокрый шифер, Глеб улёгся на спину, раскинув руки. Смотря в серое небо, он забыл о пропасти внизу. Нахлынуло чувство некого подобия уюта и безопасности. Тучи казались приветливыми и дружелюбными. Звуки грома ласково убаюкивали. Даже перестал ощущаться леденящий холод. «Вот бы всю жизнь так и пролежать, ни о чем не думая, не беспокоясь. Глядеть в небо. Плыть вместе с облаками, засыпать под свет звёзд. Мечтать о чем-то большем. Как в сказке». Хоть мама и старший брат не раз говорили, что он не герой сказки, и пора повзрослеть, он не спешил избавляться от этой черты. Если бы в мире существовали только серьёзные вещи, дела, заботы и обязательства — разве интересно было бы жить? С первыми прочитанными самостоятельно книжками, он всерьёз верил в происходящее там, и искал и в своей жизни нечто подобное. Душа умирает, когда перестаёшь верить в чудеса. Остаётся лишь телесная оболочка — робот с набором запрограммированных функций. Вдруг рядом замурчала спасённая кошка, выводя из состояния мечтательной расслабленности. — Замёрзла наверное? Да и кушать хочешь наверняка, — Глеб погладил рукой по мягкой намокшей шёрстке. Кошка мурлыкая, потерлась об его руку, и побежала, оглядываясь, как бы приглашая за собой. Она проскочила в узкую щель двери, о существовании которой мальчик совсем забыл. Наконец-то после пережитых приключений он вернулся домой в тёплую квартиру. Скинул мокрые вещи и переоделся. Хоть он был и голодным, есть капусту перехотелось. Теперь она ассоциировалась с той опасностью, которую он пережил на крыше, символизируя страх и близость смерть. Глеб впустил на кухню гостью, налив в мисочку молока из холодильника. Та довольно мяукнула, в знак благодарности, виляя хвостом, потерлась тельцем о штаны гостеприимного хозяина. Хоть животные и не умели говорить, но Глебу казалось, что они его понимают. Молчаливое и мудрое выражение, читаемое в глядящих на тебя маленьких глазках, говорило о многом. Может это и к лучшему, что они не умеют говорить, не смогут никакому рассказать твои сокровенные тайны. А возможно не испортят впечатление о себе, сказав что-то не то, и развеяв миф о своей мудрости. Послышался звук поворачивающегося ключа в замке, и сразу за ним открылась дверь. Глеб вышел в коридор и встретил вернувшегося с прогулки брата. На него было жалко смотреть — продрогший, в насквозь мокрой одежде, он был похож на заблудшее животное — породистого пса, привыкшего спать на полушке, и внезапно попавшего на улицу и заблудившегося, а потом попавшего под холодный дождь. Волосы, которые Вадик недавно начал отращивать, впитали влагу, убрав пушистость легких завитков, и теперь свисали, лишенные воздушности, гладкими тёмными прядями, будто бы только что из-под душа. Глаза блестели, превратившись в темные узкие точки. Щеки покрылись румянцем и казались особо яркими по соседству с контрастной бледной кожей. Всегда уверенный, сейчас он выглядел таким беззащитным, хотелось позаботиться о нем — снять мокрую одежду, напоить горячим чаем и уложить в постель. Вадим прошёл на кухню, не разуваясь, оставляя грязные следы от налипшей на подошву ботинок размяклой от дождя земли, песка и прочей грязи. Глеб сразу подумал, что мама, когда вернётся утром с работы, расстроиться и будет ругаться. Но почему-то в его голове не появилась мысль достать из-под ванны тряпку и протереть пол. — Мама оставила на плите ужин — тушенную капусту, сказала, чтоб ты поел. — Он смотрел, как брат достал из кармана набухшую от влаги пачку и вытащил сигарету. От сырости она сразу не хотела загораться, но с третьей попытки сдалась, наполняя помещение табачным запахом. Глеб открыл форточку, в которую несколько минут назад впускал соседскую кошку, чтобы впустить немного свежего воздуха. Глубоко затянувшись, Вадик довольно улыбнулся. — Почему радуешься? Ведь ты попал под поливной дождь, весь промок и трясёшься от холода. Мазохист что ли? В ответ старший брат зарыготал, а следом сразу закашлялся. На сигаретном фильтре остался розовый отпечаток от губ. — Ты что помадой накрасился? — удивился Глеб. — Эх, маленький ты совсем ещё, Глебушка. Подрастаешь — поймёшь. — Я не маленький! И все понимаю! — Зарылся ты в своих книжках, а этого там не прочитаешь… точнее прочитать то можно, но надо пережить на собственном опыте, прочувствовать, так сказать. Все познаётся на собственном опыте, поэтому в жизни надо успеть все попробовать, чтоб знать. — Фу! С девчонками целовался? Ну они же мерзкие, эти липкие слюнявые губы, которыми они до этого ели сосиски с макаронами, в потом намазали дешёвой маминой помадой. — Дурачок ты у меня! — нежно глянул он на брата сквозь густые ресницы. Тот обижено заковылял, шаркая тапочками, в комнату, и лёг на кровать, уткнувшись носом в подушку. — Ладно, не дуйся, — догнал его брат, запрыгнув сверху на кровать, и погладил кучери на затылке, — ты у меня очень умный, к тому же симпатичный, пройдёт несколько лет, и за тобой будут виться толпы поклонниц, перецелуешься с половиной класса, а другая половина будет завидовать первой. Старший брат, убаюкивая ласковым голосом, шептал что-то на ухо, поглаживая рукой по голове. Потом услышав лёгкое сопение, накрыл одеялом спящего Глебушку, и тихонько на цыпочках вышел из спальни.

***

"Мы летим, а вы ползете... Чудаки вы, чудаки..."

Настроения ни для чего не было: не хотелось ни читать, ни слушать музыку, ни сочинять стихи. Отказавшись от ужина, и ни с кем не разговаривая, Глеб пораньше лёг спать. Закрыв дверь в спальне, выключил свет. Темноту разбавлял слабый свет фонарей, светивший из окна. Но легкое свечение совсем не мешало Глебу, и поэтому он оставил шторы открытыми. Огоньки — это как маленькие маячки, ведущие незнакомой дорогой сквозь возможные опасности и неизведанные препятствия. Они помогают не заблудиться в темноте, ведя за собой, и не пропасть полностью. Ориентиры, показывающие, что ты ещё живой. Он лежал на кровати неподвижно уже минут 40, но заснуть не мог. Тело было расслаблено, и казалось, что он спит. Но под закрытыми глазами сознание бодрствовало. Ему всегда было трудно заснуть на спине, казалось, что какая-то часть мозга не может расслабиться в таком положении, и находится постоянно начеку. В детстве он иногда пользовался этим приёмом, когда надо было не пропустить что-то важное или дождаться чего-то. Например, на Новый год, когда ждал визита Деда Мороза. Ведь Новый год — это такой праздник, которого ждёшь как чуда. Есть в нем что-то волшебное и доброе. Глеб долго лежал под одеялом и прислушивался. И хотя было уже поздно, и глаза слипались, но какая-то часть сознания бодрствовала и прислушивалась к происходящему вокруг. В другой комнате работал телевизор, кажется, показывали «Голубой огонёк». За праздничным столом сидели взрослые, стуча вилками по тарелкам и звеня бокалами. Песни из телевизора смешивались с разговором и смехом, и он уже не мог выделить из этого слившегося шума конкретно чей-то голос или слово. Звуки превратились в монотонный белый шум. Да и неважно о чем там говорят, главное уловить шаги. Он явно представлял, как большой высокий пожилой человек с мешком за спиной топает в тёплых зимних сапогах, оставляя мокрые следы на полу. Вот открывается дверь, и он переступает порог, наступая на скрипучую половицу. Сквозь закрытые веки в глаза попадал свет от мигающих гирлянд. Было забавно наблюдать за ними — они переливались, менялись местами, становились больше, а потом исчезали вовсе, чтоб через мгновение вновь засверкать ярче прежнего. Один огонёк выделялся среди остальных — он был ярче и больше. Внутри будто бы пылало пламя. Языки пламени расходились во все стороны вокруг очага. Несмотря на его ослепительное сияние, глазам было не больно. Казалось, что свет воспринимается не зрачками, а всей сущностью, а сам свет идёт изнутри. Свет привлекал и манил к себе. Так хотелось дотронуться до него хотя бы кончиками пальцев, узнать какой он — тёплый как огонь или всего лишь светит, но не греет, как настольная лампа. Глеб поднял руку и медленно, чтоб не обжечься, стал приближать ее к источнику света. Пальцами легонько дотронулся до оранжевых пятен. Было вовсе не больно, а скорей наоборот — приятно. Тепло и благодать мягкими электрическими иголочками разливались по руке от кончиков пальцев, проходя сквозь локтевой сгиб и разливаясь дальше по плечу. Захотелось погрузиться туда целиком. Не раздумывая, он встал и пошёл навстречу свету. Свет все распространялся в пространстве и становился больше, пока не заполнил собой все полностью. Не стало ничего вокруг, перестал существовать и он сам. Сделав шаг, понял, что ноги не слушаются — они просто безвольной свисают и никакого толку от них нет. «Ненужные рудименты» — подумал Глеб, и взлетел. Парить в пространстве было так здорово. Настоящий кайф не чувствовать земли под ногами и силы тяжести. Внизу проносились крыши домов и кроны деревьев. — И зачем нам только эти пережитки прошлого, эволюционные отростки, когда имеются крылья? — размышлял Глеб. — Ходьба такая ограниченная функция, пока доберёшься до нужного места — все подошвы сотрёшь. Другое дело полет — без особых усилий моментально оказываешься там, где нужно. Безграничное счастье с легким налетом грусти от того, что он не знал этого раньше, охватило все естество мальчика. Он летел и рассматривал все вокруг. С этого ракурса можно было заглянуть куда угодно. И даже плохое зрение не помеха, все предметы были четкими и ясными. Вот он, поднявшись над домом, пролетает мимо родной школы. Заходить туда не хочется — и так осточертела, но все же он заглядывает одним глазком в окошко. Вот учительница математики с указкой в руке идет по коридору, строго глядя на младшеклассников, бегающих возле класса. В актовом зале учитель музыки проводит репетицию — подготовку к предстоящему празднику. За фортепиано сидит Вадик, его друг Сашка стучит на барабанах, еще какой-то незнакомый парень играет на гитаре. Когда-то и он так будет, — мечтательно думает Глеб, и летит дальше. Заглядывает в окно на третьем этаже, где находится кабинет химии. Там какой-то незнакомый мужчина-лаборант моет пробирки. Стекла испачканы ярко-синим, голубым и фиолетовым цветом реактивов. Повсюду разбросаны непонятые порошки и колбы с реагентами. Видимо, до этого на уроке проходила лабораторная работа и ученики куражились и экспериментировали на полную катушку. «Но чего это он кружится вокруг места, в котором и так почти каждый день бывает», — подумал Глеб, — «Меня сейчас ничего не ограничивает, и я могу оказаться где угодно». Он поднялся над школой вверх, обозревая весь город. Асбест в этого ракурса казался таким маленьким. В несколько раз больше самого города раскинулся огромный карьер с залежами хризотил-абсеста — опасным канцерогенным видом асбеста, одним из основных применяемый в промышленности России. Потрясающее зрелище соединения природных и техногенных ресурсов. И не различишь углубление карьера образовано горными выработками, или это кратер, возникший в результате падения космического тела? Он взмывал все выше и выше, и город перестал быть различимым, превращаясь в точку на карте, а вскоре и вовсе исчез. Внизу все казалось таким маленьким и несущественным. Громадные океаны виделись всего лишь как маленькое голубое пятно, гектары леса — как зеленые квадратики, пустыни — желтые точки. Голубая планетка, похожая на шар, медленно крутилась и жила своей жизнью. Кто-то прямо сейчас умирал, а кто-то наоборот — рождался. Круговорот веществ в природе — естественный процесс, почему-то принимаемый людьми за драму и трагедию, когда дело касается непосредственно их. Из космоса наблюдая за Землей, Глеб понял, что никаких проблем на самом деле не существует, все лишь раскрашенный воздух. Губы растянулись в улыбке. Он дотронулся до них рукой, проверяя действительно ли он улыбается или это только кажется. Открыв глаза, обнаружил, что лежит в своей постели, укрывшись одеялом. Но ощущения полета были настолько реалистичными, что это не могло быть фантазией или сном. Стало так хорошо и уютно, блаженство до невозможности окутало его. В такие минуты не жалко и умереть и за такие мгновения, наверное, можно отдать жизнь. Он никогда не испытывал ничего подобного и хотелось продлить это ощущение подольше. Дверь в мистический мир, который не существует в этой реальности, и куда может попасть не каждый. Он намного интересней и глубже привычного. Но как научиться попадать туда не спонтанным образом он пока не знал.