Лето девяносто девятого

На следующий после незадавшегося ужина день пошёл дождь. Стук капель по подоконнику Ариану успокаивал: она проснулась около полудня, кое-как позавтракала и, по-детски широко и откровенно зевнув, снова засобиралась ко сну. Когда непогода задерживалась в Годриковой впадине надолго, Ариана проводила так недели, и Кендре часто приходилось насильно вытаскивать её из спальни, заставляя хотя бы попить и поесть. Читала и пела ей, пока дочь не перестанет кивать носом, и к ужину разрешала ей заснуть. Кендра считала это важным. Глубоко в душе понимала, наверное, что обращается с ней как с деревянной марионеткой на шёлковых ниточках, но никак не могла перестать: забота о больной дочери давно была ей в тягость, но одна только мысль об Ариане в Мунго приносила Кендре куда больше страданий. Замкнутый круг. Альбусу казалось иногда, что сложись обстоятельства иначе и заявись к ним Департамент по Надзору, Кендра бы не стала особенно возражать. Несколько месяцев тоски, подспудное чувство вины на всю оставшуюся жизнь, но всё равно свобода — от косых взглядов, надоевшего дома и приковавших её к земле обязательств. И Аберфорт старался следовать её примеру. Как умел в свои пятнадцать, много лучше Альбуса, но после случившегося у Батильды сил, должно быть, не осталось и у него. Проследив за скрывшейся на втором этаже сестрой взглядом, младший Дамблдор запихнул в рот последний кусок вчерашнего кекса и методично прожевал. — Дёрнул же его чёрт приехать именно этим летом, — проворчал он. Альбус потёр воспалённые после бессонной ночи глаза и отодвинул в сторону давно остывший чай. — Мы не сможем всю жизнь сидеть с ней в четырёх стенах, а за дверью миллионы других людей. Взгляд у Аберфорта сделался тяжёлым и тусклым. Он всегда на него так смотрел, когда Альбус озвучивал очевидные, казалось бы, но неприятные вещи. — Но мы должны. На молодую, упругую ветку винограда за окном села чёрно-белая трясогузка. Распушила перья, стряхивая прозрачные капли дождя, и тут же спрыгнула с ветки вниз, заприметив, должно быть, в земле дождевого червя. Светло-зеленый стебель звонко ударил по стеклу, оставляя на россыпи капель влажный росчерк, и Альбус, моргнув, вышел из-за стола. От июня оставались всего полторы недели. Через двое суток истекал данный ему Фламелем на размышления срок. Дни словно просачивались сквозь пальцы, одинаково серые, вязкие и липкие, как сахарный сироп. В груди зудели злость и раздражение, запястья немели под невидимыми путами, а внутренний голос кричал криком — если сделать скидку на интеллект и эмоциональный диапазон, то, вероятно, как-то так и чувствовала себя Ариана за мгновение до убийства матери. — На самом деле нет. Однажды он скажет об этом Аберфорту. Аберфорт не поймёт.

* * *

После обеда проливной дождь закончился, уступив место мелкой, словно процеженной через решето мороси. Над мокрой брусчаткой повис густой туман, перезвон падающих с деревьев и крыш капель подыгрывал шелесту листьев, а Дамблдор брёл по каменной дороге, закрывшись чарами от дождя и магглов, смотрел на выложенную брусчаткой мостовую под ногами и думал о Персивале. Отец однажды сказал Альбусу, что если случится война и настанет голод, их ферма в Насыпном нагорье их прокормит. Ему и тогда надежды Персиваля показались тщетными: скота у них было немного, росло на старой земле плохо, а молоко и мясо после Заклятия умножения теряли и вкус, и пищевую ценность — терпимые на вкус, насыщения они не приносили. Куда перспективней в отношении еды была трансфигурация, и хотя третий закон, как и всякий факт, оказался штукой упрямой, а загадка о превращении неживого в живое мучила Альбуса до самого седьмого курса, о переезде из Нагорья Дамблдор не жалел. Пусть и повод для переезда мог бы быть и другим. С другой стороны, Персивалю бы в Годриковой впадине не понравилось — он любил одиночество, а мест для побега здесь было не слишком много: озеро за холмом, достаточно чистое, чтобы купаться в нём летом, маггловский англиканский собор недалеко от центральной площади и кладбище. За последние пару лет и у Альбуса случались моменты, когда спрятаться от посторонних глаз хотелось нестерпимо, и тогда узкий песчаный берег у озера становился спасением. Сейчас сидеть под дождём у воды было бы и слишком патетично, и контрпродуктивно — запасы бодроперцового не были бесконечными, а ингредиенты стоили денег. Побродив полтора часа по узким улицам, Альбус обошёл по широкой дуге кладбище и в итоге оказался на истёртой веками брусчатке, возле выцветшей, когда-то травянисто-зеленой вывески паба. Он не часто сюда заглядывал. Да и вообще в единственном пабе на всю Годрикову впадину не бывало толпы даже в дождливую погоду. Магглы побаивались захаживающей в паб публики, волшебники обходили стороной из-за вздорного характера хозяина-сквиба и разбавленной медовухи. В самом помещении было довольно чисто и опрятно, но едва ли всякий джентльмен преклонных лет мог долго выносить грубоватый говор владельца и извечную привычку слюнявить пальцы, вытаскивая из стопки бесплатный номер «Пророка». Гостями старого Джима становились то случайно забредшие путники, то Батильда, в те редкие моменты, когда у неё дома кончался и ром, и огневиски. Дамблдор решение зайти принял не подумав. — «Голова сарацина»… Не слишком тонкий намёк на печальную участь оппонентов доблестных рыцарей крестоносного воинства. И встретить Гриндевальда (кого угодно, кроме Джима) точно не планировал. — С законами истории поспорить трудно, — как ни в чём не бывало продолжил Геллерт и, ловко подхватив соседний стул, сел за столик к Альбусу. — Вторжение на территорию, принадлежащую иному этносу, объединенному не только языком и общим происхождением, но и укоренившимися религиозными верованиями завершается изгнанием пришельцев. Альбус огляделся вокруг, недоумевая, почему Джим продолжал невозмутимо тереть тряпкой барную стойку, забыв, вопреки обыкновению, гаркнуть на вновь пожаловавшего, и, приосанившись, заломил бровь. — Крестоносцы этого закона, разумеется, не знали, — разглагольствовал Гриндевальд. — Что занятно, не находишь? Функционально католический орден от орды не отличим… — Что ты здесь делаешь? — перебил его Дамблдор и тут же прикусил язык: слегка нахальная фамильярность Гриндевальда была проблемой исключительно его воспитания и не могла служить оправданием его, Альбуса, резкости. Но день выдался долгим. — Следил за тобой от самого кладбища, — бесхитростно отозвался Гриндевальд и, запрокинув голову, на тон громче продолжил: — Я забыл, Джим, ты полукровка, магглорождённый, просвещённый маггл или сквиб? Дамблдор открыл рот, приготовившись укорить иностранца за бестактность, но Джим вдруг оторвался от барной стойки и осклабил в кривой ухмылке неровный ряд зубов. — А не изволишь ли ты захлопнуть свой грязный рот, австрийский сучёныш? Ответная улыбка Гриндевальда вышла такой широкой и шальной, что Альбусу стало неловко: и за свалившегося им на голову пришельца, и за Джима — за всех, Моргана подери, разом. Неуютно поёрзав на дубовом стуле, он покатал между ладоней стакан с «Горной водой» и с невообразимой тоской уставшего от жизни человека покосился на выход. — Но помилуй, какого дракла «Голова сарацина»? — недоумевал Геллерт. — Почему не «Голова Николаса Рольфа», проповедника от инквизиции в ваших туманных краях? Рагнар Тёмный, потому и прозванный Тёмным, отсёк ему голову обычным Диффиндо, решив наказать за пропаганду святых костров. Не «Скальп Торквемады»? Больше двух тысяч аутодафе — судя по хабитусу свет Испании жрал и спал прямо у костров. А чего стоит один только Магнус Фелл… — …Который на самом деле был исключённым за опыты над студентами Хогвартса слизеринцем, попавшимся на несработавшем заклятье, — перебил его Дамблдор и с лёгким недоумением отметил зажёгшийся в светлых глазах опасный огонёк. — Джим, прости, это внучатый племянник Батильды… — Да знаю я этого поганца, — отмахнулся Джим и, выйдя из-за барной стойки, шлёпнул перед Геллертом полный стакан. — Пей свою медовуху и помалкивай, пока я не начистил твою холёную рожу. — Фу, как грубо. — Гриндевальд отпил из стакана и поморщился. — Это не медовуха, а ослиная моча. — Тебе виднее, пацан, — огрызнулся Джим. Геллерт в ответ весело хохотнул, и Дамблдор окончательно перестал понимать, что здесь происходит. Огляделся вокруг, начиная подозревать, что стал объектом чьей-то несмешной шутки, и горестно вздохнул. — Ты здесь меньше недели, откуда… — Закатил глаза, напоровшись на весёлый взгляд, и отмахнулся. — Ладно. Что ты на самом деле здесь делаешь? — Я пришёл сказать, что твой брат перерыл все ваши клумбы и теперь остервенело колет сырые дрова на опилки. — Альбус прикрыл глаза, стиснув несчастный стакан, и Гриндевальд буднично продолжил: — С топором он обращается лучше, чем с палочкой, но я так погляжу, тут это в порядке вещей. Проглотив бесхитростный намёк, Дамблдор медленно поднялся и вытащил из кармана несколько сиклей за воду. — Я так Батильде и сказал, — не повышая голоса говорил и говорил Геллерт, — что в вашей сырой дыре проездом, переночую и поеду дальше, а она заладила про алмазы среди стёкол, свиней и бисер. Тётушка умеет взять, как это у вас англичан?.. На слабо. Ты читал её учебники? Хочешь не хочешь, а следующую главу откроешь, потому что кому ж ещё хватит ума обрывать раздел про возможное пятое исключение Гампа на середине предложения. Альбус остановился подле него в пол-оборота и потёр лоб. Скосил глаза, раздражаясь теперь уже от повисшего молчания, и скептически выгнул бровь: Гриндевальд сидел, откинувшись на спинку жёсткого стула, и смотрел на него снизу-вверх. Голову чуть запрокидывал, а ладони держал на подлокотниках — то ли заносчиво, то ли покорно, не разберёшь. Чёртов австрийский франт. — Шестое исключение, — обречённо поправил Альбус и уселся обратно за стол. Зря он это. В тот раз вообще всё было зря, а Дамблдор таки купился на подброшенную случаем наживку: Геллерт вдруг солнечно и немного хищно улыбнулся и довольно протянул: — Шестое, да. Что до Магнуса Фелла… Строго говоря, известно про Магнуса Фелла было мало, но Гриндевальд потрудился найти. До своей бесславной кончины где-то в подвалах Азкабана, Фелл успел написать книжку про яды и противоядия, но публиковать её не стали. По известным причинам: противоядия там были к им же изобретённым ядам. Тогдашний профессор Зельеварения узнал о возможностях своей лаборатории много нового, а Магнус не доучился последний год. История Магнуса Геллерта изрядно веселила: мало на свете дураков, думал он, способных дважды попасться на одном и том же. Об этом, правда, Дамблдор узнал немного позже. В тот вечер они спорили о возможном шестом исключении Гампа. В тот вечер всё и пошло наперекосяк.