Лето девяносто девятого

— …Возьмем голодного осла и положим по обе стороны от его морды, на равных расстояниях, две одинаковые охапки сена. — Геллерт тряхнул двумя пучками только что выдернутого из земли укропа и положил их по бокам от Аберфорта. Тот отвлёкся от мытья морковки и, с досадой покосившись на старшего брата, угрюмо нахмурился. — У осла не окажется никакого основания предпочесть одну из них другой: ведь они в точности похожи. Он не сможет потянуться ни к правой, ни к левой и в конце концов умрет с голоду. — Если предположить, что поступки человека зависят не от силы его воли, а исключительно от внешних причин. Что, к слову, бессмысленно само по себе: голод и есть основание, — устало выдохнул Альбус, чуть брезгливо сметая с деревянного стола слетевшую с укропа влажную землю. — Буридановы ослы. К чему ты? Солнце слепило глаза подобно стихийному Люмосу, прохладный июньский ветер уступил место влажному июльскому, а на смену нежно-зелёному пришёл густой малахит. Свет отражался от стоячей воды в пруду и солнечными зайчиками играл на гранитных стенах дома. Стоило чуть забыться, как бледная кожа на лице и предплечьях розовела, пугая не лёгким загаром, которым уже спустя пару ясных дней щеголял Геллерт, а вполне настоящими ожогами, так что Альбус упрямо прятался в тени и то и дело хмурился, сетуя и на Аберфорта, и на себя — выйти из дома до обеда оказалось решением опрометчивым, а попытка организовать себе зонтик привела к волне праведного негодования со стороны Арианы. Теперь они сидели на заднем дворе у Батильды, и никто из них не напрашивался на прополку, но выяснилось, что среди густо растущих клумб у той так же густо росли вполне себе съедобные овощи — Аберфорт пинал носом дырявого сапога пушистые цветки клевера, когда заметил торчащий из земли тёмно-фиолетовый бок свёклы. Слово за слово, и Аберфорт возился с маленькой тяпкой, Ариана плела кривой венок из одуванчиков, а Геллерт, высунувший из дома нос подобно любопытному, слишком породистому для ловли мышей коту, сидел напротив Альбуса на плетённом стуле и, то и дело щуря глаза на солнце, подручными средствами иллюстрировал азы философии позднего Средневековья. — Любой осёл съел бы обе, — проворчал Аберфорт. Брюзжанию младшего Дамблдора вторил грохот распахнувшейся от ветра двери на террасе, и будь этот ветер хоть на пару градусов прохладней окружающей среды или хотя бы суше парящего над землей зноя, погоду можно было бы счесть терпимой. Ну или хоть сколько-нибудь подходящей для словесной эквилибристики: Альбус в который раз поправил прилипшую к мокрой спине рубашку и не успел даже понадеяться, что Гриндевальд, согласно обыкновению, пропустит причитания мимо ушей, как тот заулыбался ещё ярче. Дурной знак, как ни посмотри. Дамблдор горестно вздохнул и неожиданно для себя ощутил небывалое по силе желание согласиться с младшим братом, потому как Мерлин! За прошедшую с их встречи в пабе неделю он устал от этих игр чуть больше, чем слишком, и если Аберфорт до сих пор путал яблоки с апельсинами, то Альбус провокацию чувствовал за версту. Геллерт вообще только так и разговаривал, словно каждой случайной фразой начинал спор, и когда на прошлой неделе он всерьёз поинтересовался у Аберфорта, как поживают его козлы, а тот купился, старший Дамблдор раз и навсегда для себя решил, что Геллерт Гриндевальд не тот человек, с которым он хоть когда-нибудь решит поговорить по душам. — То есть Кили предпочитает сухое сено? — переспрашивал Гриндевальд Аберфорта, по-пижонски опираясь за покосившийся забор в хлеву, и зубасто улыбался. Тогда выдался первый жаркий день, Альбус неприлично долго провалялся в постели, а когда вышел в сад, то обнаружил там красного от возбуждения Аберфорта. Словами тот едва поспевал за жгучим желанием поведать всякому, кто готов слушать, о своей детской мечте бросить школу и пойти размахивать тряпкой над барной стойкой, а напротив ухмылялся Геллерт — кривил губы в притворно заинтересованной гримасе и слушал, да, очень внимательно слушал и забавлялся. Стыдно сделалось и за себя, и за брата. Говорить о погоде с Гриндевальдом с тех пор казалось затеей такой же опасной, как и, в теории, пытаться излить засранцу душу, но остановиться Дамблдор почему-то не смог. — Я к тому, Альбус, — чуть с большим нажимом, но неизменно любезно продолжил Геллерт, намеренно игнорируя злое ворчание Аберфорта, — что вот это, — он поднял левый пучок укропа, — маггл. А это, — правый, — маг. Один наставляет на тебя проклятый револьвер, другой — палочку… — Ты сказал, охапки в точности похожи. — Дамблдор раздражённо одёрнул рукава, прячась от солнца, и в очередной раз зарёкся угадывать логику, согласно которой мысли Геллерта прыгали с одной извилистой тропы на другую. Гриндевальд меланхолично повёл палочкой, стягивая кроны яблонь поближе и закрывая Дамблдора от солнца, и невозмутимо продолжил: — …Жизнь тебе несказанно дорога, и у тебя есть выбор. Так ответь мне, ответь, mein freund [1], кого ты убьёшь, чтобы выжить? Проклятое солнце просвечивало даже сквозь листья и точно вознамерилось выжечь Дамблдору сетчатку. Аберфорт перестал натирать рыжий бок морковки и, приоткрыв рот, уставился на замолчавшего, наконец, Гриндевальда. Тот смотрел точно в прищуренные глаза Альбуса, Альбус пялился в ответ и, когда молчание вот-вот грозило стать ещё более неловким, вдруг усмехнулся. Погано начавшееся лето не могло не устроить ему ещё парочку сюрпризов. Геллерт генерировал массу всевозможных гипотез, одну невозможней другой, с поразительной регулярностью горел на теории, словно в момент забывал базовый курс Основ волшебства, но неизменно продолжал выплёскивать свои безумные предположения в эфир, подобно засбоившему граммофону у Батильды в гостиной. Он словно провоцировал случай, будто ждал от Вселенной некоего намёка, совета, был уверен, что ему, как и тому самому Ньютону, в нужный момент на голову свалится яблоко, снизойдёт озарение, и вот тогда, и вот тогда… В этом был смысл, схема, спонтанно сымпровизированный, как, в общем, и всё, что делал Геллерт, план. Он был, конечно. Очевидным, как день, если уж на то пошло. Но остановиться Альбус действительно не мог и всё равно ответил: — Не моё дело — я пригнусь. И, не успел Геллерт насладиться торжеством, продолжил: — Наш Министр, думаешь ты, поведёт себя как тот самый буриданов осёл. Ну а ты… — Геллерт настороженно замер, и Альбус, с несколько секунд подумав, что это не слишком честно, не спортивно, ни к чему хорошему не приведёт, а он сам, несомненно, ведёт себя как ньютоновское яблоко, закончил: — А ты убьёшь мага, потому что за его убийство в целях самозащиты тебя ждёт год условно и ещё год общественных работ, а за убийство маггла — пожизненное или смертная казнь, зависит от того, насколько сдержан ты будешь в суде. Дамблдор вышел из-за стола и неодобрительно покосился на жаркое солнце. — А ты не будешь. Кивнул брату на тропинку к их дому, намекая на то, что они загостились, приобнял Ариану за плечо и повёл её прочь. — Но овощи… — начал было Аберфорт. Альбус легко повёл палочкой, и те взмыли в воздух, по очереди окунаясь в воду. На лице Аберфорта друг за дружкой промелькнули досада, раздражение и лёгкая зависть, и Дамблдор спешно отвернулся. — Почему не буду? — нагнал его у самой террасы вопрос. Альбус притормозил, пропуская брата вперёд, и прежде, чем как следует подумал, повторил когда-то прочитанные строки: — Le silence eternel de tous ces espaces infinis m'effrayent [2]. Шорох яблонь, свободных от сковавшего их заклятья, заглушил сорвавшийся с губ Геллерта изумлённый смешок. Тот июль был самым жарким на памяти Альбуса.