Лето девяносто девятого

Геллерт спросил о том самом дне на исходе июля. То ли в лоб, то ли про между прочим, как и всегда. Так сразу и не поймёшь: пытался ли быть тактичным, или внезапно вспомнил, что забыл спросить об этом с порога — покормить беспрестанно сучащее хвостом оголодавшее любопытство. Был вечер пятницы, они сидели на заднем дворе у Батильды. Альбус только что проводил Ариану домой, уложил в кровать и, лишь убедившись, что та уснула, вернулся обратно. Гриндевальд так и сидел, вытянув вперёд худые ноги: в одной руке держал хрустальный бокал с почти чёрным в сумраке вином, в другой — потрёпанную книжку с автобиографией Абрахама Бурого. В вырезе шелковой рубашки виднелся серебряный медальон в виде знака Даров, и о том, что несколько минут назад он позволял Ариане увлечённо плести из его волос кривые косички, напоминала лишь упавшая на лицо кудрявая прядь. Ариана привыкла к нему, как привыкает маленькая агрессивная собака к слишком часто наведывающемуся соседу: относилась благосклонно, руки не лизала, всё время следила краем глаза и изредка позволяла с собой поиграть. Сегодня, впрочем, ей руководила скорее безысходность: Аберфорт отсутствовал уже сутки, и должен был вернуться лишь на рассвете после очередной смены в баре, а Альбус к игре расположен не был. Он не сказал Аберфорту ни слова, когда он снова ушёл, и весь вечер угрюмо разглядывал потёртые корешки принесённых Геллертом книг. Батильда кутила с одной из подруг в Лондоне, и обстоятельства в виде оставленного им в распоряжение дома и откупоренной бутылки вина, вопреки ожиданиям, Альбуса отчего-то абсурдно веселили; потому вместо того, чтобы смущённо кашлянуть, возвещая о своём возвращении, он невозмутимо плеснул вина во второй бокал, сел напротив и закинул ногу на ногу. Привычно, но немного напоказ, как делал всегда, вступая в напрасный, но красивый спор. Приготовился к очередной гипотетической чуши, а услышал: — Твой отец убил пятерых магглов разом? Этого вопроса Дамблдор ожидал от авроров. Тогда и ещё через несколько лет. Снова, когда из спальни Арианы забирали труп Кендры, но авроры оказались милосердно тупы. Их блаженная глупость избавила их от необходимости рыться в чужом грязном белье и позволила Персивалю одним громким «Да» подарить журналистам «Пророка» прибыльную передовицу; обеспечить горячо любимой дочери ещё несколько лет жалкого существования под родительской крышей, а не под белым потолком сумасшедшего дома, и в конечном итоге кануть в небытие в подвалах Азкабана. Бывали мгновения, когда ему даже хотелось самому спросить престарелого аврора Беркли: «Серьёзно? Замучил до смерти пятерых магглов беспалочковым Круцио?». Но мать прижимала к груди растерянную Ариану, Аберфорт трусливо и зло сжимал кулаки, и Альбус соглашался жить по навязанным ему правилам, потому что иначе — иначе одиночество и общественное порицание, и не то чтобы Дамблдор всерьёз боялся чьего-либо осуждения, но были скелеты, которым лучше оставаться в шкафу. Геллерт с этим, разумеется, был не согласен. Он был словно почувствовавший кровь волк-одиночка. Его внезапно перестало интересовать жизнеописание Абрахама Бурого. Он отставил в сторону вино, подался вперёд, упершись локтями в бёдра, и оказался невыносимо близко, так близко, что реши Альбус выпрямиться, столкнулся бы с ним нос к носу. В серых его глазах полыхало что-то среднее между неуместной тревогой, возбуждением и возмущением — дикий коктейль из настоящих и выдуманных эмоций: сфабрикованный испуг и искреннее желание, первобытное любопытство и… И нечто, что Гриндевальд всегда прятал, едва разглядев в Дамблдоре хотя бы малейший проблеск сомнения. — Ты ведь знаешь, Ал, знаешь, что однажды можешь не проснуться, реши твоя безумная сестра, что ты один из тех бесов, пугающих её при свете дня, — зашептал Геллерт, обдавая лицо тонким запахом вина с чуть сладковатой ноткой клюквенного джема. — Что твой брат может на всю жизнь остаться калекой, не разглядев поглотившей её ярости, что почтальон, пришедший на несколько минут раньше или позже, окажется трупом у вас на пороге, что однажды придут не авроры — маггловская полиция, и тебе придётся решать, замарать свои руки кровью, или раз и навсегда избавиться от наброшенной на свою шею петли. Однажды ты, или Аберфорт, или Батильда… — Достаточно. Альбус сам испугался зазвучавшей в своём голосе стали. Воздух между ними зазвенел, словно рассёкший тишину сверкающий меч, ударивший по отполированному щиту. Он смотрел точно в серые глаза напротив, и впервые в жизни чувствовал в себе не только способность, но и желание сокрушать без всякой палочки, одним лишь взмахом руки. Он буквально чувствовал, как подрагивает хрустальный бокал на столе, как дрожит стекло в деревянных рамах. Он видел, как серые глаза становятся всё ближе и ближе, чувствовал, как комком вставшая в горле злость тяжелым грузом ухает в желудок, как скручивается гнев, извращается, трансформируется, как жаром разливается по сосудам, как толкает его вперёд. Он умом понимал — это не из мира пропали все краски, это он просто закрыл глаза. Это не сон, не морок, это чужие губы на его губах. Геллерт не ответил сразу, не сразу открыл рот — это не он целовал Дамблдора. Это Альбус целовал его. Его обветренные от бесконечной болтовни губы, предсказуемо юркий язык, гладкую эмаль зубов. Поймал один сорвавшийся с губ изумлённый выдох, полный какого-то сумасбродного удивления, словно Геллерт предполагал подобное, но был уверен, что не получит. То ли смешок, то ли улыбка, всё как всегда непонятно, и Мерлина ради перестань ухмыляться. — Тише. — Геллерт схватился за ворот его рубашки, стоило Альбусу испуганно дёрнуться назад, и прижался лбом ко лбу. — Тише, Ал, ты же хотел. — Не говори о том, чего не знаешь… — Я не настолько беспринципен, чтобы таранить твои мысли без разрешения, но очевидное отрицать — это низко, Ал. Альбус рассмеялся. Тихо, но чисто, как не смеялся уже давно. Смеялся, дыша одним на двоих с Геллертом воздухом, и смотрел, то на чужие губы, то на болтающийся между пуговиц медальон. — Много на себя берёшь. — Ты предпочитаешь не брать на себя ничего вовсе, должен же кто-то. Бесхитростная истина, обронённая действительно между прочим, просто так. Без укора и намёков, обыкновенная констатация. Геллерту на самом деле было плевать на его моральный облик, скудные принципы и отсутствующий стыд. — Она даже не поняла, что убила, — прошептал Дамблдор, гулко сглотнув, и уставился на уютно устроившуюся на его бедре ладонь. — Стояла над пятью трупами и ковыряла заусенец на пальце. — Что твой отец сказал? — Не пришлось ничего говорить. Ей было шесть. Гриндевальд кивнул, то ли в знак того, что услышал, то ли каким-то своим мыслям. Чуть отстранился, не убирая, меж тем, руки, и заглянул в глаза. — Целовать будешь, только чтобы заткнуть, или поцелуешь сейчас? Снова? Ничуть не провокационный вопрос, у Геллерта даже тон вдруг сделался как будто скучающим, деловым, но честным: он предлагал выбор. Скажи Дамблдор, что поддался эмоциям, больше не повторится, и «ты же молчишь, чего ради», он бы это принял. Припал бы к автобиографии Абрахама Бурого и бокалу вина, а через полчаса они бы вновь заговорили об уже разобранной до мелочей сказке и найденной накануне могиле Игнотуса Певерелла. Мир вновь вернулся бы на круги своя, а не балансировал на лезвии ножа — туда-обратно, как бесталанный циркач. Вопрос без двойного дна, Геллерт вообще орудовал прямотой мастерски, как хорошо заточенным штыком. — Ты говоришь без умолку, повод я найду, — брякнул Дамблдор и сам бы закатил глаза от прозвучавшего в голосе нелепого кокетства, да не успел. Гриндевальд целовался обманчиво лениво, ничуть не напирая, но жадно, словно дорвавшийся до долгожданного ужина дикий зверь. Убийственно искренне, будто в поцелуе было что-то большее, чем обыденное, человеческое желание. Обескураживающе откровенно — Альбус отвечал, и подспудно радовался, что тот на самом деле не пытался нахрапом лезть ему в голову. Да и вряд ли бы смог, рискнув. Потому что в голове у Альбуса не гремели фейерверки, не звенела изумлённая пустота. Альбус думал, думал, как никогда до сего момента складно. В мыслях царили восхитительные ясность и порядок, тупиковые формулы решались сами собой, а руки чесались — отпустить геллертову рубашку и схватиться за перо, и писать, писать, писать, пока разгадки сами собой решившихся тайн не исчезли из головы, не испарились, как испарялся на губах то ли его, то ли Гриндевальда стон. Восхитительно. Он, кажется, подумал это вслух, потому как Геллерт оторвался от его губ, и сытым, но трезвым взглядом посмотрел ему в глаза. — Иди. А то забудешь. За одно только это разрешение, за одно только это понимание, Альбус готов был простить ему и минувшую бестактность, и пролитое на землю вино, и его самого в его, Дамблдора, жизни. Всё простить — за одну лишь безукоризненную ясность.