Лето девяносто девятого

— Сгоришь. Геллерт мазнул тыльной стороной ладони по щеке Альбуса и с донельзя счастливым видом присел возле на влажную после ночного дождя землю. Густая влага в воздухе обещала грозу, как и за день до этого, но очередной ливень в который раз заканчивался размытыми тропами в роще у озера и невыносимой духотой — та потом оседала на коже и мешала вдохнуть полной грудью. Липкая кожа раздражала, и Альбусу едва ли не впервые за лето захотелось уподобиться лицемерно счастливому Геллерту — с разбега прыгнуть в озеро и смыть с себя солёный пот и вековую пыль библиотечных книжек. Ил на дне озера и склизкая тина нервировали заранее, но то, с каким энтузиазмом Гриндевальд плескался в чуть зеленоватой воде, невольно подзадоривало. Нырять он, правда, на самом деле не собирался, но, засмотревшись на струящиеся по обнажённому торсу капли, пока тот натягивал на мокрый зад штаны, скорее машинально, чем осознанно, положил ладонь на прохладную спину. Под кожей легко угадывались острые лопатки и тонкие рёбра — удивительное по своей простоте открытие отчего-то добавило ситуации раздражающей неловкости, и Альбус на мгновение забыл о раздирающих его противоречиях. Гриндевальд же, с любопытством глянув на присмиревшего Дамблдора, тонко улыбнулся, обнажая белый, чуть выступающий вперёд ровный ряд зубов, и слитным движением прижал того к внушительному стволу раскидистого дуба. Без всякого смущения уселся тому на щиколотки, облизнул губы и лукаво осклабился. — Провокация, Дамблдор? Носа коснулся тонкий запах стоялой воды и лавандового мыла. — Мечтай, — отбрыкнулся тот и с чувством отбросил в сторону по-прежнему досадно пустой пергамент. — Ты мешаешь. Не сдам статью, и платить за еду в следующем месяце будет нечем. — Батильда вас накормит. Гриндевальд считал, что привычка почти по-хамски беспардонно озвучивать очевидное добавляла ему очарования. Дамблдор мог бы оспорить, и хотя на сей раз намёка в голосе звучало чуть, Альбус всё равно нахмурился. — Геллерт… — Бессмысленная гордость, Ал. — Побирайся ты у соседских тётушек, говорил бы так же? — Уточни, помощь тётушек бескорыстна? Альбус закатил глаза и, скользнув ладонями по худым бёдрам, бессильно опустил руки. — У меня есть деньги, — снова попытался Геллерт, — я мог бы… — Ты действительно не понимаешь, да? Гриндевальд понимал. Не потому что чувствовал, а потому что где-то об этом читал — принципиальная разница. Альбус не сразу додумался, как это работает, и почему применяемые Гриндевальдом схемы поведения имели успех через раз, а зачастую и вовсе оборачивались полным провалом. Когда понял, многое для себя решил и чуть позже даже написал статью на тему, но тогда — тогда испытал лишь слегка прохладную нежность и привычное снисхождение: Геллерт часто говорил лишь то, что обязывала ситуация, и в действительности имел весьма смутные представления об общечеловеческом и вечном. Поразительная серость и узость мысли для оратора с его амбициями, подумает Альбус спустя несколько десятков лет. В тот же день он лишь тускло усмехнулся и с наигранным безразличием запрокинул голову. — Какая разница, откуда еда на столе, если ты в итоге сыт и по-прежнему можешь… — Могу что, Гел? В глазах Геллерта сверкнуло жгучее любопытство. Он смотрел так на найденные в библиотеке старые фолианты с непременно необходимой ему сотней крайне важных слов об очередном безумце, потратившем жизнь то на поиски Даров, то на мировое господство, то на определение двадцать первого элемента Нестабильной Системы Лидса. Ещё на батильдины булочки с корицей. На стадо гиппогрифов в лесу. Он, в общем-то, довольно часто одинаково смотрел на заинтересовавшее его насекомое и на понравившихся ему людей, но только на него, понял вдруг Альбус, он смотрел с исступленным, почти экстатическим голодом. Непроизвольно сглотнув, Дамблдор задержался взглядом на чуть влажных губах, усилием воли заставил себя не смотреть на чужую очевидную твёрдость и выжидающе вздёрнул бровь. — Так что? Геллерт подался вперёд так резко, что Альбус обязательно приложился бы затылком о сухую кору, не схвати Гриндевальд его за затылок. — Мерлин, Ал, — прошептал он, касаясь губами губ и бесстыдно потёрся пахом о бёдра Альбуса. — Что угодно. — Смял его губы, вынуждая открыть рот, и принялся ловко расстегивать пуговицы шёлковой рубашки. — Что угодно, проклятый ты гений. Дамблдор охнул, когда суетные пальцы задели пояс его брюк, и нетерпеливо выпутался из прилипших к телу рукавов. Геллерт прижался к нему сразу: обвил руками шею, протолкнул язык между зубов, подвинулся ближе, животом к животу, грудь к груди, и последовавшая за прикосновением вспышка ослепительного восторга лишила Альбуса последних крох самообладания. Гриндевальд целовался жарко, голодно, тёрся едва ли осознанно, выгибался навстречу и так очевидно жаждал, что последующее показалось Альбусу не более чем закономерным стечением обстоятельств. Как тогда, в ванной для старост, когда Абигейл Хаксли притворно застенчиво отбросила в сторону халат и опустилась в пенную воду. Как тогда он принял разведённые для него округлые бёдра как данность, как тогда сминал в ладонях маленькую грудь, толкался неумело и почти равнодушно отмечал, что влажное тепло приятней сухости своей же ладони… Боги. Не шло ни в какое сравнение. Тогда было забыто. Не было никакой Абигейл, никакого Фредерика на шестом курсе под трибунами на решающем матче года. Те неловкие копошения были забыты в один миг, сейчас, стоило Геллерту обхватить ладонью пульсирующую от возбуждения плоть и прежде, чем Альбус успел хотя бы дёрнуться, припасть к ней ртом. — Геллерт!.. Возможные возражения превратились в протяжный, низкий стон. Светлая курчавая макушка ритмично качалась между его бёдер, сухие, горячие пальцы впивались в тазовые кости, и Альбус с ужасом понял, что вот-вот позорно спустит. Всеми силами стараясь не двинуть бёдрами, сжал в кулаке влажные кудри и дёрнул за мгновение до того, как излиться очевидным наслаждением на собственные приспущенные брюки и живот. Резко выдохнул, из-под прикрытых век наблюдая за тем, как Геллерт сыто облизнулся и удовлетворённо прижался щекой к внутренней стороне дамблдорова бедра, и прислонился затылком к стволу несчастного дуба. Воздуха катастрофически не хватало, сердце заполошно билось в груди, а пальцы компульсивно сжимались в чужих волосах. — Я… — ему пришлось прокашляться, чтобы голос звучал нормально. — Я не знаю, что сказать. — И славно, — легко откликнулся Геллерт, даже не пытаясь отстраниться от тянувшей его за волосы ладони, и так же беззаботно привел брюки Дамблдора в порядок. — Рад лишить тебя дара речи, ведь вопреки моим ожиданиям, я здесь оказался не самым умным. — Разумеется, нет, — автоматически отбрил Альбус и тут же закатил глаза: самодовольства в светлом, немного пьяном взгляде стало ещё на несколько фунтов больше. — Тебе не нужно… Геллерт качнул головой, устроился поудобней и, казалось, ничуть не смущаясь их положения, согнул одну ногу в колене. — Мне будто бы снова тринадцать, на мне внезапно слишком узкие брюки, а у Гретты Вертен слишком короткая для школьной формы юбка. Альбус усмехнулся, радуясь ответной улыбке Гриндевальда, и выпутал пальцы из кудрявых волос. Заправил непослушную прядь за ухо и, едва не захлебываясь разливающейся в груди нежностью, провёл подушечкой большого пальца по влажным губам. Те тут же раскрылись, и Дамблдор с укором посмотрел в лукавые глаза. — Ради общего блага, — вдруг брякнул он, и тут же проклял себя за слишком длинный язык. Во взгляде Геллерта вновь зажглось любопытство, и Альбус с толикой раздражения махнул рукой на отброшенный пергамент. — Я подумал о твоих словах. Про манифест, — острые зубы чуть сжались на коже, но Дамблдор не обратил внимания. — Но пока придумал только название. Как Геллерт снова оказался так катастрофически близко, Альбус не заметил. Лишь выдохнул изумлённо в поцелуй, обнял уже сухую, теплую от солнца спину и с восторгом почувствовал бьющееся под ладонями сердце. — Удивительный, Дамблдор, — прошептал Геллерт, оставляя на его шее собственническую метку. — Erstaunlich [1].