Лето девяносто девятого

Дамблдор не собирался знакомить Геллерта с Элфиасом. Во-первых, потому что Геллерт был начисто лишён такта. Во-вторых, стоило Альбусу только подумать о моменте их знакомства, в нём просыпался глупый, детский стыд за щербатого лучшего друга. Неловкость за чужое обезображенное лицо никогда не казалась ему достойной, но на сей раз вызывала скорее раздражение, чем чувство вины. Что тут же возвращало его обратно к первому пункту, и, хотя Дож был довольно умён, его застенчивая манера излагать собственные мысли едва ли впечатлила бы Гриндевальда. Сравнительно ясно сформулировав суть проблемы, Альбус разозлился ещё и на себя самого, так что, когда в результате цепочки сложных и ни в коей мере не зависящих от него обстоятельств это всё-таки произошло, почувствовал нечто среднее между глухой досадой и долгожданным облегчением. — Элфиас — Геллерт, Геллерт — Элфиас, — смиренно выдохнул он, застав их у себя на заднем дворе. Мимоходом отметил уже цветущий на изрытых болезнью щеках Дожа румянец, вздохнул, предпочитая игнорировать мольбу в глазах школьного друга, и, подхватив с тарелки яблоко, вперился мрачным взглядом в Гриндевальда. Выглядел тот знатно позабавленным: пляшущие в глазах искорки недоброго веселья не предвещали ничего хорошего, а значит, говорили они уже больше десяти минут. Смущённая, как и всегда немного виноватая улыбка на губах Элфиаса грозила вот-вот превратиться в отчаянную гримасу, и Дамблдор в который раз пожалел, что тот не мог сделать так же, как делал в последнее время Аберфорт: выплюнуть в ответ на высокопарные оскорбления Геллерта какую-нибудь отборную гадость и с чувством удалиться. В конце-то концов, только это Гриндевальд парировать и не мог. Элфиас был иначе воспитан. И потому, совершенно точно, обречён. И действительно: как будто бы на самом деле потеряв к Альбусу всякий интерес, Геллерт всем своим существом обернулся к Дожу. — То есть сейчас вы с профессором Алкотт доказываете нелинейную теорему рекуррентной трансфигурации? — Совершенно верно, — с горячечным облегчением кивнул Элфиас. — Удивительно, но если представить каждый этап трансфигурации рекурсивной функцией… — Но ведь позвольте, Элфиас, — с притворным сомнением в сладком как патока голосе перебил его Гриндевальд, — не об этом ли говорит доктрина Сеймура Хавелока? Альбус не видел, но почему-то точно знал, что вот сейчас Дож недоумённо моргнул и в поисках поддержки посмотрел на него. Почти почувствовал, как искреннее возмущение во взгляде друга меняется местами с несмелым сомнением, а затем, не обнаружив в лице Дамблдора союзника, вновь уступает отчаянной, заведомо проигрышной, но пылкой решимости. Как у приговорённого на подступах к эшафоту. — Нет, Хавелок говорил вовсе не о… Скрип двери, к вящей радости Альбуса, избавил его от необходимости принимать участие в попытке Элфиаса доказать актуальность своей научной работы. Сеймур Хавелок действительно посвятил рекуррентной трансфигурации целый трактат ровно три года назад. Не самый блестящий труд за последние несколько десятков лет, но грамотно и лаконично изложенный. Красивое доказательство от обратного — диссертационный совет проглотил, не поперхнувшись. Так что наград Элфиасу за дипломную работу ждать не приходилось, и уж кто-кто, а профессор Алкотт не мог этого не знать. Факт оставался фактом, но иногда смысл дипломной работы был лишь в её наличии. Геллерт мог бы… — …Придержать свой язык за зубами. Аберфорт называл Геллерта исключительно «Он» и «Этот», именно так, с большой буквы и с той самой непередаваемой интонацией, намекавшей на исключительное несоответствие участника разговора общепринятым нормам поведения. В такие моменты он и голосом, и взглядом напоминал Дамблдору самого себя: если бы не грязь под ногтями, крепко сбитый торс и липкое от пота лицо, спутать было бы не трудно. В этой схожести голосов Альбусу виделось нечто жуткое: словно видеть картинку в Омуте памяти, но в действительности не помнить ни того, что говорил нечто подобного, ни что хоть когда-нибудь так выглядел. С таким же ощущением смотришь на до невозможности похожего на тебя незнакомца в толпе — с острым замешательством и подспудным страхом. Моргнув, Альбус подвинулся, давая Аберфорту место, качнул головой и негромко ответил: — Нет, не мог, — покосился на грубо очерченный профиль усевшегося рядом брата и как бы между прочим заметил: — Ты терпеть не можешь Элфиаса. Он собирался сказать «торжествуй, ты же терпеть не можешь Элфиаса», но вместо резкой отповеди получился скорее вопрос. — Да, — очень просто согласился Аберфорт. — Но Этот не нравится мне ещё больше. — Почему? А вот это он спрашивать не собирался, потому как в действительности ему было совершенно безразлично, что думает обо всём происходящем младший брат. Но то ли дело было в непривычной их близости сейчас, то ли в любопытстве — вопрос вырвался сам собой, и забрать его назад возможным не представлялось. Он бесконечно долгое мгновение переживал, что вот сейчас Аберфорт разойдётся ни на шутку и повысит тон, лишив Геллерта возможности подслушивать незаметно и буквально вынудив его вмешаться, но тот, к превеликому удивлению, лишь презрительно дёрнул губами. И ответил — тихо, с сожалением и сокрушительно честно: — Ты знаешь, я ведь так тобой гордился… Да и горжусь. — Альбус на мгновение задохнулся и всем корпусом повернулся к брату. — Не удивляйся, это же очевидно. — Аберфорт невесело хмыкнул и, покосившись на Дамблдора, криво пожал плечами. — Завидовал, конечно, тоже, но… Не злился. Ни разу. Он недолго помолчал, слепо посмотрел куда-то сквозь Геллерта и Дожа и, словно что-то для себя решив, с мученической обречённостью продолжил: — Ты ото всех отличался. Всегда будто на голову выше, на десятилетия умнее и в десятки раз сильнее. Диппет бубнил очередную пургу про Основателей, величайших магов прошлого и стихийную магию, а я слушал и про себя повторял: «Вы даже не представляете». Иногда едва сдерживался, чтобы не подскочить с места и не рассказать, что на самом деле может мой старший брат, — Аберфорт осёкся и поспешно добавил: — Не то чтобы хоть кто-нибудь сомневался, что можешь ты многое, но… Никто из них не видел. Под ногами Гриндевальда треснул иссушенный прутик, и Альбус, сообразив, что задержал дыхание, еле слышно вдохнул. — Я представлял тебя Министром Магии. Сначала. Затем Главным Аврором. Чуть позже Невыразимцем. Всегда кем-нибудь особенным и никогда — обычным. Не сказать, что совсем на судьбу не обижался, но самому себе обещал, что ни Ариане, ни кому-либо из нас мешать тебе не позволю. Едва ли мне светили академические успехи, так что в моё личное благополучие вписывалась и больная на голову сестра тоже. — Аб, я… — Дай договорить. — Аберфорт стиснул кулаки и мотнул головой. Черты лица его тут же сделались как будто бы резче, и хотя видно было, что кричать ему хочется больше, чем цедить слова на грани шёпота, голос он так и не повысил. — В моих планах на будущее всегда была мать. И в тот день я растерялся. Возможно, не имел права диктовать, как тебе дальше жить, но плохо представлял, как без тебя дальше жить нам. —Я никуда не уйду, — вклинился Альбус, мысленно почти умоляя Геллерта и дальше пудрить Элфиасу мозги. Аберфорт вдруг тускло улыбнулся и качнул головой. — Уйдёшь. А нет, так я сам тебя выставлю. А сказать я хотел, что… — Взгляд голубых глаз, похожих как две капли воды на его собственные, обратился, наконец, точно к нему, и Дамблдор замер. — Ты создан для большего. Не для этого, — Аберфорт пренебрежительно махнул в сторону Гриндевальда, — потому что, Мерлин, Ал, он и в подмётки не годится, но если благодаря ему ты можешь думать, то этот проклятый засос у тебя на шее совершенно точно не моё дело. Дамблдор подавил желание накрыть ладонью потемневшую метку и отвёл глаза. — Не для «Вестника трансфигурации», хотя я прекрасно представляю, сколько стоит написанная тобой статья. Ты… — Аберфорт поднялся со скамейки и отряхнул брюки. — Ты просто не потрать всё это зря. А с Арианой я справлюсь. Не сейчас, может, но обязательно справлюсь. Спор Гриндевальда и Дожа затих, и когда Аберфорт скрылся на веранде, из звуков на заднем дворе остался лишь стрёкот кузнечика, еле слышная трель птиц из сада и потусторонний, леденящий душу напев из окон второго этажа: «Звёздочка, мерцай, мерцай, переливами играй…» Геллерт смотрел на него. Ничего не спрашивал и ничего не отрицал, будто бы и не слышал всё, от первого до последнего слова. Взгляд его, словно курсив на страницах иссушенных временем книг, тихо и ровно твердил: «Аберфорт прав. Ты это знаешь, я это знаю. Это ничего не меняет». Ровным счётом ничего, а Аберфорт не знал и половины, ещё львиную долю не мог понять, но какую бы цель он ни преследовал, чего бы ни хотел, в тот день Альбус словно вспомнил: их отец и мать мертвы, их сестра безумна, а Геллерту от этого мира нужны подчинение и он. Альбус. Хорошо, если вместе. Справится, если придётся одному. Безжалостней и беспринципней, но… Справится. Как и Аберфорт с Арианой. Безразличная к судьбам человека истина. Геллерт ничего не спрашивал, но Альбус всё равно кивнул. Едва вернувший лицу нормальный цвет Элфиас вновь горестно вздохнул, стоило Гриндевальду взяться за старое. А из спальни наверху по-прежнему лилась страшная песня: «Прогоняешь тьму ты прочь, так мерцай, мерцай всю ночь…» [1]