contract

      Когда глаза Мина скользят по Плановским пальцам, парень вздрагивает. Чертовы ожоги от чужих зрачков жгут ярко-малиновым под веками. Кажется, что каждое движение отзывается горячими иглами под мягкую кожу. Кажется, что каждый взмах ресниц опаляет пустынным ветром точки скул.       Кажется…       Плану много кажется, когда у них с Мином слишком совместные сцены. Иногда, когда План рядом со своим Нонгом, его самооценка скатывается до колен, а дрожь в пальцах становится почти ежесекундным тремором. Мин ведь не такой как Сайнт или Перт. Мин иной и даже говорит, кажется, на языке, неподвластном ни одному из актерского состава.       Язык чувствительного тела и проникновенных взглядов. Язык, проникающий даже без объяснений и оседающий осадком где-то в легких сладким медом. Он размазывает пальцем патоку по ребрам и животу мимолетными касаниями и улыбками. Мин не комнатный цветок, но План ассоциирует его с фиолетовым и лазурным. Марганцевые разводы и пятна персиковых оттенков.       Плану можно больше, чем другим. У него нет остаточных масок и костюмов «хороших людей». У него нет условностей и граней, которые режут ладони и легкие своей грубостью. Сайнт даже завидует. Отчасти. Потому что ему жмут условности и давит на горло розоватая пыльца фей. Тонны лепестков роз, окружающих его во время съемок, превращаются в колючие ветви тернового куста. Никто не замечает, что именно венчает голову каждого — распускающийся терновый венок вперемешку с набухшими почками шиповника. Идиотский контракт, заставляющий чувствовать себя мучеником всех из актерского состава.       Плану правда можно больше, чем другим, — его контракту не было присуще условий вроде не влюбляйся, или же будь кем-то, но только не собой. Все, что ему нужно, — просто рассказывать о пороках других, и себя в том же числе. Он не имеет права что-то скрывать или же утаивать. Все честно и открыто. Это ведь необходимость — как утверждал Пи’Нью. План — его уши и глаза, потому что в некоторые сферы жизни каждого он не в силах проникнуть.       Это все ведь какая-то глупая шутка. Эксперимент, который отдается привкусом ненависти и розовой, почти отвратительной пленкой. План чувствует себя как маленькая рыбка в пакете, которую несут на съедение злым пираньям. Только вот, теперь он и есть та самая пиранья, которую по ошибке засунули не в тот аквариум.       Отпечаток Миновских губ печет сладкой конфетой на щеке. Конечно, План знал, что ему грозит впереди, но это ведь было впереди, то есть, до первого поцелуя в губы было много времени. Но что-то пошло не по плану, и старший ощущает, что он совсем не в порядке. Хотя, слово порядок — чертовски относительная штука, когда ты актер и вынужден играть роли тех, кто тебе далек. Кан — шумная и гиперактивная личность с порогами ума где-то в районе «и так сойдет». И это чувственная противоположность Плана. Располосованный собственными пытками в лице проникновения в роль, План считает крохи себя и считает, что порядок — это когда ни одна пылинка его растрепанного «Я» не потерялась в крахе внутреннего урагана.       Губы Мина — шелковая смерть для Плана. Он осточертело хочет забить на все нормы и порядки и закричать о разрушающих его прикосновениях. Хочет отпихнуть младшего от себя и сказать: «Перестань! Неужели ты не видишь, что причиняешь мне почти физическую боль?».       План не знает, что происходит, да и не пытается узнать, пряча лицо в ладонях и словах «Все хорошо, Нонг. Я просто переволновался». И это ведь не ложь, как пытается убедить его внутреннее честное Я. Это просто попытка дать самому себе время на разбор внутренних непонятностей. Разбор, который он хочет оставить на, минимум, конец сезона. А может, и сериала.       Просто губы Мина — сладостный коктейль и горький чили, и это ведь почти идеальное сочетание.       Ниточки нервов крепче сжимают сердце и легкие, заставляя будто взаправду переживать то, что чувствует его персонаж. План не понимает. План потерялся. План устал. — Извини, я просто… — старший устало трет глаза и садится на стул. Мин лишь качает головой и делает вид, будто так и нужно. До всего этого их отношения еще держались на максимальном пределе, который натянут до бесконечности. Упругий канат взаимоотношений растягивался и сжимался. Потому что его держали. Потому что держал План. — Мне уйти? — от спокойствия Мина хочется выть. Ни капли переживания или сочувствия, в то время как буквально вчера — гамма эмоций на лице с Марком. Может быть Марк — неведомый доселе топор, рвущий все тонкости? — Не думаю, что… — все предложения Плана остаются висеть риторической незавершенностью в воздухе. У старшего нет сил даже сказать что-то в свое оправдание. Потому что еще одна фраза застрянет в комнате, как угрожающий меч, и будет висеть, пока не оборвется и не выбьет из Плана все то дерьмо, что его беспокоит. — А может, лучше подумаешь? — но Мин понимает даже те оборвыши фраз, которые затачивают острие против старшего. Надуманные опасности хлещут через край неровными волнами и замораживают спокойствие ветром. Буря. Волна за волной разносят крепость спокойствия старшего, оставляя лишь щепочки и горсти щебня. — А может?.. — План злится еще больше. Чертоги его спокойствия нарушены каким-то глупым, невнятным поцелуем, который ни капли не беспокоил до этого. Чертовски круто, не понимать, что происходит, когда все должно быть по сценарию. Режиссер сказал — План сыграл на пять.       Это тот же самый Мин, которого он знал раньше, и тот самый Мин, который уже целовал его щеку и губы. Будто мазнул невидимыми чернилами. Плана не задело. Но сейчас. Сейчас, когда его чернила приобретали цвет и оставались расформированными пятнами на губах, у Плана заканчиваются аргументы ума. — План, что-то не так? — у Мина глаза похожие на какие-то драгоценные камни, что сияют алмазами в полумраке зрачков. Кажется, внутри его миндальных радужек распускаются миллионы новых планет. Но это все — просто кажется смущенному Плану. — Я сделал что-то не так?       Верить режиссеру или нет — выбор каждого актера, и если Мин все еще не верит словам «Почти как настоящий» — то это его проблема. Только вот Плану не кажется теперь так. Напротив, если младший не верит, значит будет в следующий раз стараться еще лучше. Что в сто раз хуже для старшего. Потому как дальше будут поцелуи куда глубже и внимательнее. Осмотрительнее и слаще.       Безрассудно было соглашаться на ту роль и образ, который далек во всех смыслах. Конечно, куда удобнее играть одинаковых, как например, выпадает Марку, но только План терпеть не может однообразие. Густая серость не то, что скрасит его жизнь и станет веточкой на резюме. План не любит падать низко, но на данный момент — упал даже ниже плинтуса. Его осточертелые принципы вяло подают сигналы о том, что все не так. Совсем не так, как нужно. Но старший и не знает, как нужно. Просто понимает, что его состояние совсем не положительное и совсем не такое, как было до поцелуя.       И если бы все дело было в обычном «смущен» или же «нет опыта». Просто это тот же Мин, с которым он раньше общался и с которым соприкасался хотя бы руками. Но там, за камерой, Мин — не Мин. Мин — Тин, что нападает крайне безрассудно и считает секунды чужого пульса. Он охотится и хватает цель так остро и властно, что дрожат колени. И старший верит настолько, что иногда забывает текст. План запутался. — Пи’План. — начинает Мин. Но План сто процентов пропускает трогательную тираду мимо ушей, кивая и делая вид, что поглощен разговором.       Просто сообщение режиссера совсем не радует. Напротив, План чувствует, как учащается пульс и сердце стучит где-то в висках, отбивая ритм неясной песни. Он уходит, не говоря ничего в ответ.

***

Вообще-то с утра обещали дождь, а не яркое солнце, что почти невпопад попадает по глазам и рукам. У Мина нет настроения и желания следить за тем, как мимолетные огрызки солнечных лучей на стенах и собственных складках рисуют глупые узоры. Он почти по инерции идет к лифту и так же, не осознавая своих действий, называет адрес в строке gps. Марк, вроде как, давал точный адрес. Или даже написал. У Мина в последнее время идиотская память, что скачет по периодам и часам. Его настроение приобрело оттенок берлинской лазури и распространяло ядовитый порошок по венам. — Я еду. — говорит он автоответчику, считая, что так лучше, чем слышать голос Марка сейчас. Самоистязание, которым он собирается заниматься у него, пожалуй, может потерпеть. Хотя, если бы младший сказал бы элементарное «привет», внутри Мина бы взорвались целые залпы атомных боеголовок, и внутренняя война отразилась на лице, перекосив все черты. Очаровательный голос какой-то девушки сладко вещает, что необходимо повернуться налево через, буквально, пару метров. Но Мин не успевает перестроиться, потому грустно вдыхает и пытается отыскать новые пути. Не получается. Ни черта у него не получается, даже несмотря на то, что девушка уже называет новые цифры и указания.       У Марка наверняка есть вкусные печеньки и много чая. А еще понимание и глубокое, почти ультрамариновое молчание в карих глазах. Нежность и спокойствие, которыми окружен младший, то, чего так сильно не хватает Мину. Он готов кусать себе ладони и пальцы, лишь бы раз и навсегда укоренить в самом себе такую глупую штуку как безразличие. Высечь перед глазами табличку с этим существительным. Как мантру шептать перед сном.       Но не помогает.       Если взглянуть правде в глаза, то счастье Марка — лишь завернутое тело подростка в холсты с выдуманной любовью. Счастье Марка — лишь выдуманная ложь и предвзятость.       Спокойный и чистый пейзаж разрушает надоедливость трели звонка. Мин ненавидит все это. Ему уже хочется спокойствия и конца съемок. Пока что. Наверняка квартира Марка большая и просторная. Старшему лучше отвлечься от суматохи в голове маленькими размышлениями о чужой жизни. Главное, чтоб не Плана.       Как и было задумано — приезд старшего выглядит вылизано и прилежно. Так, будто спонтанность совсем нормально. Марк выглядит сонным и уставшим. А между прочим уже почти обед, и Мину скоро на съемки. — Тебе все-таки удалось взять пару часов выходных? — небрежность образа вызывает у старшего очаровательную улыбку и теплое в груди. Никто бы и никогда не сказал, что у младшего может быть такое милое заспавшееся личико. — Я рад. — никто не требует ответов — все понимают и без слов. Марк не любит много пространства и обожает порядок. — Но мне скоро на съемки. Режиссер так и не смог освободить мне день. Сказал, что для этого есть выходные. — Мин пожимает плечами, почти растерянно садясь на диван. Либо белое, либо черное. Либо желтое, либо фиолетовое. Либо красное, либо зеленое.       Либо все, либо ничего. — Но ведь он прав. — Марк не спорит с чужим авторитетом, хоть и считает, что правда на их стороне. Сложно доказать что-то, не имея аргументов весомее контракта и угроз уволить. — Ты просто ленивый мальчик, Пи. — Мин улыбается, ощущая себя более свободнее, чем было до этого. Пятнадцать секунд он молчит, а потом продолжает. — Будешь что-то? Заодно позавтракаешь со мной… — Марк вытирает лицо полотенцем и трет глаза, всем видом показывая, что его утро началось буквально сейчас. — Вообще-то, сейчас не завтрак, а целый ланч. — Мин осматривает младшего и улыбается, вспоминая реплики из сценария. — Просто попью что-то… — Марк указывает где кухня и идет в ванную, чтоб раз и навсегда привести себя в порядок.       Кухня оказывается светлее и ярче от светлых оттенков. Складывается впечатление, что на ней вообще никто и никогда не готовил. Судя по всему так и есть — младшему вряд ли удается нормально готовить самому себе. Совмещать учебу, съемки и заботу о себе — ирреальное действо. И поэтому приходится что-то упускать, питаясь на минимальных затратах времени, засыпая в 4, а просыпаясь в 8, засиживаясь перед зеркалом и репетируя идиотские реплики. — И как ты? — Марк, уже уложенный и свежий, улыбается, почти искренне и честно. — Только все по порядку и чтоб понятно… — Этого хватает, чтоб уяснить всю ситуацию. Наверняка, младший хочет выловить маленькие детальки, что сто процентов помогут в будущем развитии отношений. Только вот между кем и кем — открытый и ранящий вопрос. Мин верит Марку, но даже несмотря на это слепое явление — все равно хочет раз и навсегда прояснить для себя что-то. — Допустим, в порядке. — голос сухой и до невероятия колючий. Миллионы маленьких стеклышек, воюющих между собой и с окружающим миром. Внутри голоса Мина — душа Мина. — Просто немного нервничаю. — в любой непонятной ситуации старший скидывает все на нервы, считая, что так не обидит и не выдаст самого себя. Но только Марку не стоит говорить всех деталей — он прочтет их самостоятельно в глазах и даже дыхании. — Понимаешь, ведь сейчас начались такие сцены… — Марк оценивает ситуацию трезво и по привычке поправляет волосы. Легкое, почти мимолетное движение расслабляет Мина и делает обстановку даже интимнее, чем нужно. Младший садится напротив и смотрит в глаза. Неожиданно хочется пить, и гложет чувство неловкости. Потому что Марк не может по-другому. — Тебя это напрягает?.. Я полагал, что тебя напротив такие сцены будут стимулировать и заставят проверять реакцию. — младший складывает руки как примерный школьник и подается вперед, теряя чужую границу личного пространства где-то в пределах квартиры. — Ты ведь хорошо себя ведешь, пока меня не было в поле зрения?       Мин немного хмурится, но не стремится отогнать младшего от себя, заинтересованно подаваясь носом в ловушку. У Марка глаза светятся адским пламенем и дыхание схоже с дыханием цербера. — Я слишком смущен сам, чтобы проверять чужие реакции. Я думал, что этим займешься ты, но ты прохлаждаешься вместо работы… — Пи ухмыляется, заметя чужой, почти невидимый оскал. Жестокость на жестокость. Ненависть на ненависть. Любовь на любовь. — Ты ведь обещал помочь. — Марк кивает, отчего пару прядей выбиваются из прически. Мистическое оцепенение и гипноз — вот чем младший владеет на сто процентов. Он умело берет чужое спокойствие и почти по-хозяйски распоряжается чужой жизнью. Ган — самая настоящая разрушающая сила для него. — Так я и не отказываюсь от этого. — Мин вздрагивает, потому что расстояние уменьшается до минимальных размеров. Ему становится трудно и сложно. Потому что внутренние лагеря воюют и спорят между собой. И он правда пытается прислушиваться к обеим частям своего разрушенного мира. — Просто если Пи’Нью сказал, что я не должен находиться на площадке, значит я там и не нахожусь. — младший пожимает плечами и улыбается, кончиками пальцев трогая холодный стол. — Только не говори, что ты обиделся… — он корчит какую-то милую моську, выражая наигранное сопереживание. — Имею право… Ты не выполняешь то, что обещал. — Мин громко сглатывает, замечая, что младший смотрит на его губы. — Не знаю, что ты хочешь, но я, пожалуй, буду против. — четыре секунды ничего не проходит — Мин считает в голове. — Я просто поцелую тебя. — произносит как утверждение младший, хватаясь за чужой галстук. — Знаешь, совсем как в дорамах. — Мин не успевает освободиться из удушающей ленты. Слишком маленький у него опыт в развязывании галстуков в течении пары секунд. — Поверь, тебе просто нужно принять это. Это ведь просто поцелуй и ничего больше. Тем более, что ты уже знаешь, что я сделаю это. — у Марка глаза как черные дыры, и снова гипнотическое влечение. Как огонек для мотылька. Поэтому, все что может Мин — положить свои руки поверх ладони младшего и зажмурить глаза.       Губы Марка не похожи на губы Плана. Даже целуется он по-другому. Более уверенно и размашисто. Обхватывает верхнюю губу, скользит языком, побуждая старшего открыть рот, и проникает внутрь. Он не пытается исследовать рот — лишь проводит по поверхности, не углубляя поцелуй максимально. Играет на тонком контрасте между «терпимо» и «отъебись, Марк». — Вот видишь… — произносит младший, отстраняясь и восстановив дыхание. — что значит побывать в чужой шкуре? — он хихикает и вытирает губы. Мятная паста — лишь отзвук поцелуя в чужом рту. Но Мин не спорит. Он стопроцентно ощутил то, что хотел донести его Нонг. — Пожалуй, тебе стоит почаще бывать на съемочной площадке. — теперь голос Пи хрипит, а губы немного влажные после чужого языка. — Мне грустно без тебя. — Марк кивает и встает, вознамерясь что-то приготовить. — Я бы поверил в твою ложь. Только вот не люблю верить всем подряд. — младший копошится в холодильнике, просматривая все его содержимое. Аппетита явно нет. — Лучше что-нибудь закажу. — произносит он как факт и быстро набирает что-то в телефоне. — тебе что-то заказать?       Мин отрицательно машет головой и улыбается самому себе, понимая лучше Марка, себя и план действий.

***

— Хотя бы сделай вид, что тебя это волнует. — Сайнт почти примирительно поднимает руки вверх, кладя ладони на плечи Мина. — Наши сцены — не только моя забота. — милый мальчик почти интуитивно давит на те места, без которых дело бы не пошло. — Тебе напомнить, как ты разрушал наши сцены? — маленькая отместка за натянутую улыбку и двуличие. Мин на подсознательном уровне чувствует чужую ложь. Ган, что наблюдает за сценой, показывает большой палец. Маленькая поддержка равноценна камню на шее. Марк почти ничего не говорит про Гана — это читается на его нервных движениях и словах о Перте. Эта взаимосвязь вызывает отвращение. Но она есть, и Марк отчасти — мазохист. — Давай просто выдохнем, большой парень, и успокоимся? — Перт усаживается рядом с Ганом, и Сайнт меняет позиции, становясь сахарно-персиковым. Пальцы соскальзывают с чужих плеч, и сам облик Сайнта теряется среди толпы, материализуясь около Перта. Они что-то весело обсуждают, а Ган уже прячет улыбку, торжествуя.       Мину все равно на это — его проблемы заключены в одном Плане, который не здесь. — Ты в порядке? — спрашивает младший, почти осторожно садясь около своего Пи. — Пи’План, пожалуйста, улыбнись, если ты хотя бы меня слышишь. — План кивает, но не улыбается, смотря куда-то сквозь стены и, кажется, даже сквозь мир. — Я сделал что-то не так?       Старший отрицательно машет головой, он не меняет своего настроения. Скованность, появившаяся после первого, почти обдуманного поцелуя Тина, теперь замораживала даже минимальные цепи-соединения между ними. — Пожалуй, Пи… — План вздрагивает от чужого, почти жалобного голоса, и теперь утыкается взглядом в мобильный телефон. Там ничего нет — Мин знает заочно. Но просто старшему необходимо сделать вид полной занятости. — Я причинил тебе боль?       Но План молчит и все так же смотрит в телефон, будто что-то читает, проверяет и собирается силами. Это сложно и невообразимо тяжело. — Знаешь, Нонг’Мин. Я думаю, мы в последнее время очень отдалились друг от друга… — пауза, длинной в несколько жизней. — Поэтому нам нужно снова сблизиться. — Мин кивает, почти не замечая чужой шум и то, что План не смотрит на него. Все, что важно, — голос и слова. Потому что можно сказать даже важные признания, смотря в пол. — Поэтому, я думаю, нам нужно сходить на свидание.       Мин громко сглатывает и кивает, понимая, что это будет замечено боковым зрением старшего.