contract

      Когда закат приобретает цвет черничного варенья, Марк решает, что нужно включить свет. Вообще, его очень даже устраивает атмосфера ночи, но вот Гана, сидящего на его диване, в зале нет. Наверное, старший боится темноты, только вот Марк думает немного о другом. Потому что ведь Ган не сказал ни слова о свете, в то время как младший нервно барабанил по столу, едва не порываясь каждую секунду включить лампы. Потому что темнота внутри Гана пугает Марка. А когда она везде — становится трудно различать где кто.       Младший не из пугливых и с удовольствием бы потонул в черном кофе ночи, вкушая ароматы спокойствия. Но что-то в Гане не дает покоя. Хотя раньше этой натянутой вежливости не было. Марк ощущал свою доминанту так ярко и отчетливо, что золото цепи было видно даже сквозь зажмуренные глаза. Ган не делает ничего лишнего или того, что не делал ранее. Звонки, колючие замечания и смс-ки с требованиями фотографий минимум один раз в день. Словно у него есть свой собственный график и расписание, с которым он сверяет точность. Отчасти — Ган шаткий треугольник, а отчасти — уравновешенный квадрат. Он острый и в то же время никогда не теряет лица. Его ничего не тревожит и никто не меняет. Лисьи глаза, оскал и даже поза — все утверждено временем и запечатлено в летописях их жизни.       Ган не изменяет ни себе, ни кому-то другому. — Ты выглядишь… нервным? — даже голос Пи отдает тяжеловесной медью в горле Марка. Голос Пи — совсем не голос Мина. Там нет даже отблеска искор души. Ган скрывает себя за тоннами улыбок и слов, которые на вкус как кислое вино. А может даже и уксус. Ган — горчит. — Понимаю, неделя выдалась тяжелой.       Не понимает. Даже не отбивается пониманием. Ему все равно. Марк ощущает кожей. Чувствует, как проницательный взгляд попадает под мелкие клетки и норовит оставить свои следы в каждой точке тела. Передвигается вместе с кровью и не исчезнет, даже если сделать переливание. Даже если влить новую кровь, Ган все также останется там, внутри Марка, отравляя. — У меня почти не было сцен, так что, можно сказать, потратил время впустую. — Марк давит на тормоза и садится в кресло на большом расстоянии от охотника. Марк чувствует ресницами — он жертва, на которую ведется пассивная охота. У него есть ужасные привычки — соглашаться на всякую ерунду. Отчасти, младший — мягкотел и гибкий, как пластилин в руках малыша. Только вот Ган не малыш — он животное, которое рвет зубами все, что не пахнет сладко и вкусно. Он облизывает то, что съедобно, и метит, стремясь заполучить как можно больше. Проводить параллели между Ганом и диким зверем — занятие глупое, но занятное. Марк почти верит в свою неприкосновенность, как хозяина.       Только вот Ган не дает этого. Он не дает стопроцентного подчинения, подставляя шею и руки для чужих укусов. Он подставляет свое тело, оставляя сердце и хитрую душу внутри кольца ребер. Внутри Марка гуляет ветер, что шепчет об опасностях. Но Марк не верит, ощущая жесткие кольца цепи. Если нужно — он удушит Гана, лишь бы тот подчинился чужой, почти безграничной власти. Монархия, установленная младшим, почти ниспровержима. Как аксиома в точных науках и догмат в сектах и мировых религиях.       Марк чувствует страх и панику, которую так топит в своей убежденности, построенной на невесомых словах. Словах Гана и его обещаниях, что не стоят даже гусиного пуха. — Никакое время не идет впустую, просто знай это, Нонг. — Марк саркастически закатывает глаза. Ган попал в цель. Никто не любит, когда его поучают, особенно в манере философической утопии. Теории и ниспровергаемые доказательства — ничто, если Марк скажет: «Наша сделка расторгнута». Но он не скажет — тонкие паутины, которые он строил около Перта, запутали его самого. Даже кончики пальцев, и те — в липком непонимании.       Ведь Марк так убежден в своей любви к другу, что у Гана нет желания разрушать эту мечту. Пускай младший поиграется всласть, мучая самого себя. Но когда он упадет на самое дно — будет знать к кому идти. Ведь, на самом деле, что есть любовь? Искреннее несчастье.       Марку нравится топить себя в несчастье и утверждать, что его любовь навсегда. Ему впрок носить маску Пьеро, думая, что его прекрасная Коломбина — Перт. Все ведь сходится — яркий и импозантный Перт действительно может затуманить мозг, только вот есть одно но. Маска Перта одна из тех, что лишь используется превосходной Коломбиной. Будучи обманутым в своих чувствах, Марк не замечает Коломбину совсем рядом. Костюмы и лица могут быть разными, только вот маска хитрой служанки, идущей на любые ухищрения ради своей влюбленной хозяйки, достается лишь одному. Ган берет не харизмой. Он берет внутренней силой, которая не оставляет равнодушным никого из здравомыслящих людей.       Сайнт почти без боя сдался, План даже не оценил того момента, когда попал в чужой плен, действуя точно по чужой указке. Если каждый думает, что поступает так, как подсказывает мозг — то ошибается. У служанки все прописано и продумано для каждого персонажа пьесы. Ган не кукловод — он просто выполняет свою часть в этом акте. — Если ты пришел ко мне, чтобы учить, то можешь выметаться. — Ган ухмыляется. Настольная лампа почти грубо съедает половину лица, отдавая вторую часть тени. — И без тебя есть кому учить. — еще бы. Перт исписал все деньги на смс-ки и понаписал кучу смайликов в мессенджере. От такой заботы у Марка идет голова кругом. — Я не учу. Всего-лишь говорю истину. — еще секунда и в Гана полетит что-то мягкое, или же твердое. Зависит от того, что попадет под руку. Проблема в том, что почти для каждого расписана роль, кроме хозяйки, от которой так без ума Коломбина в новой пьесе. Безумное желанием вожделеть чужим телом и вниманием — всепожирающее чувство. У Гана нет другого выхода, кроме как поддаться своим желаниям и сделать все как нельзя отлично. — Твоя истина тянет нравоучениями. — у Марка настроение где-то в щиколотках, и неприятно чешется в носу. От неприятной близости, длинною в несколько метров, хочется убежать. Его пугает спокойствие старшего. — Пожалуй, нужно включить что-то куда более занятное. — он быстро листает каналы, ощущая кончиками пальцев на ногах чужой проникновенный взгляд. Он истязает и бичует своей прямолинейностью. Но Марк держится, листая каналы и выдыхая через нос. Осторожно, как затравленная добыча, завидев, что охотник отвлекся. Ган не охотник — он хищник, раздирающий и не оставляющий ничего после себя. Его хитрая натура заставляет нервничать всех и каждого. Его необходимо приручить, только вот Ган не дается Марку, несмотря на легкие, как гусиное перо, обещания. Старший благоразумно подпускает к себе, предоставляя ласку и заботу, а потом так же неожиданно убегает, побуждая тебя идти вслед. Ган ведет в свою западню, из которой нет выхода.       И Марк не хочет оказаться очередным трофеем, совсем не понимая, что на половине к этому.       Он все еще думает, что полностью руководит ситуацией, просто потому что на Гане висит его цепь. Потому что Коломбина позволяет разгуливать хозяйке почти без наблюдения. Знает, просто, что идти некуда и что золотая клетка — максимальный предел. — Моя истина правдивее, чем все твои реплики. — не отстает старший, почти невидимо придвигаясь ближе к креслу. Марк делает вид, что ничего не замечает, оставляя панику на задворках мозга. Необходимо сыграть, что все в порядке, и поэтому он удобнее устраивается в кресле.       Они как бы даже сходили на милое свидание, которое Марк оставил без внимания. Ган благополучно молчал, получая моральное удовлетворение от чужой близости. Марк не любит сладкое, но пьет капучино. Марк отчасти сладкий ребенок. Ган видит лисьими глазами сквозь все тонны выдуманных личностей истинную сущность Нонга. Зеркальные ловушки и хитрые уловки не работают — Марк все также отчасти является собой вместе с Ганом. Потому что ядовитый взгляд старшего убивает в Марке «личность-специально-для-Гана». Испепеляет и уничтожает. Яд, который проникает внутрь, скоро вызовет глубочайший взрыв, после которого останется в живых лишь настоящий Марк с противоядием внутривенно. — Ты скучный. — младший пытается даже зевнуть, смотря на часы. Хорошо, Ган явно останется на ночевку, — будешь спать в зале. — сказано как бы между словом, хотя старший и не напрашивался на это. Внутренняя сущность Марка требует окончания одиночества. Терзающие сомнения все еще внутри, и жестокий ветер больно бьет по бахроме сердца. — То есть, тут? — Ган максимально близко, и их руки почти соприкасаются. Марк уже проклинает тот момент, когда решил поставить кресло боком к дивану. Его колени остро выпирают и касаются чужих. — Мне нравится обстановка твоей квартиры. — Марк нарочито делает громче, кладет пульт на стол и пытается отдвинуться. Близость с Ганом отравляющая. Она испепеляюще-ледяная и оставляет ожоги. — Смотри какой интересный фильм. — Марк хмурится и громко сглатывает. Определенно его загнали в ловушку. На уме один только Ган и страх. Цепь почти неслышно выпадает из рук и теряется в ворсе ковра. — Давай посмотрим… — Я ведь пришел не ради фильма. — прямолинейность выбивает весь воздух из легких. Марк вообще-то не ожидал, что Ган хоть что-то сделает. — Скоро будет наша сцена с поцелуем и все такое. — его пальцы рисуют в воздухе что-то ирреальное и красиво-воздушное. — Думаю, что нужно попробовать хотя бы поцеловаться, чтобы не было так сильно неловко. — Неужели мало тех разговоров, что мы ведем? — Марк все так же смотрит в телевизор, чьи холодные света освещают мягкий румянец. — Не думаю, что это необходимо.       Ган улыбается и пытается не засмеяться. Состоянием Марка управлять даже легче, чем забрать у ребенка сладкое или игрушку. — Когда твой язык будет у меня во рту, и я буду стонать, ты думаешь, что не будешь смущен? — младшего смущает сам разговор об этом с Ганом. Он бы с удовольствием представил на месте Гана — улыбающегося Перта. Перта, который как неотъемлемый элемент жизни просто обязан быть рядом. Он альфа и омега в одном лице. Без него не бывает хороших дней и настроения в пределах высокой эйфории. — Как ты думаешь, я многого хочу? — Марк систематически разрушает интимность, созданную им же самим. Мягкий свет лампы, отблески телевизора и молчание Гана — все это не говорит о предстоящем веселом вечере. Лишь намекает на черную, тягучую взаимосвязь двух тел. Внутри Марка горит огнем имя Перта, в то время как у Гана — пустота, наполненная черным, вязким желанием. Марк не знает, кто он и кем является сам. Он убегает и скидывает кучи изношенных масок. Запирается внутри клеток души, надеясь хоть на пару мгновений стать собой. Не выходит. Он теряет настоящего себя. — Все завит от того, о чем ты говоришь. — сам вопрос — риторическая реплика. Ган заочно знает, к чему это сведется, потому почти невесомо гладит чужое колено, норовя попасть тонкими пальцами в дыру на джинсах. Невзначай. У Марка мягкая кожа даже на коленных чашечках, и, кажется, просвечивает лазурь вен. В один момент младший умоляет, чтоб его пожалели, как маленькую дворнягу, а в другое — сам нападает, кусая мягкую руку. Потому что не хозяин и не пахнет даже родным домом. Разрывать связь между любовью и реальностью — самое ужасное, что бывает в жизни. Ведь Перт не заслуживает такого друга.       Перт заслуживает Сайнта, который может предоставить защиту и любовь. Просто Перту нужно о ком-то заботиться, и прототип Пита — отличная возможность показать весь внутренний спектр заботы. Иногда он хмурится, а иногда едва не носит на руках. Перт очень молод, но уже понимает, чего хочет, в отличие от Марка. — Я просто хочу, чтоб меня любили так же, как люблю я. — эхо эмоций — вот, что представляет из себя Ган. Марку кажется, что старшему совершенно параллельно на все его слова. Вертикально и горизонтально. В разных пропорциях и длинах. Он переплетает себя со словами, совсем не вникая в смысл. — Ты хочешь, чтоб любил Перт. — уточняет старший, пальцами поднимаясь к чужому бедру. Марк не смотрит на чужие прикосновения — платоническая любовь чужда для его израненного сердца. Он может мчаться к идеал совсем без перерывов на прекрасное и сладкое. Он издевается над собой, стачивая ощущения в кровь. — А Перт любит Сайнта. Мы это уже обсуждали. — задевать чужие раны, задернутые поволокой надуманного спокойствия — дело гиблое. Говорить о Перте в общем — дело для мертвецов. — Но разве я многого… — чужой палец прерывает весь последующий поток слов. Гану не нужно вычерпывать гнилые чувства. Ему впрок вливать новые. Ган опасен для Марка. — Ты просишь не многого. — старший умело устраивается на чужих коленях, прижимаясь вплотную. — Ты просишь невозможного. — младший бессвязно выдыхает, смотря в чужие глаза. Хитрые, лисьи, с животным желанием чего-то нереального. — А как же твои наставления по поводу: « У тебя все получится, Марк! Я в тебя верю, черт возьми!» — младший улыбается, втягивая шею в плечи. Чужие пальцы почти по-свойски скользят по щекам и губам. Ган будто пытается осязать то, что видит пред собой. Будто Марк нереален и недостижим. Очерчивает скулы, мягкие крылья носа и подчеркивает каждую мышцу губ. Запоминает и запечатлевает в картинах пальцев. Каждая мелочь или деталь потом будет воссоздана в изваяниях Гановского подсознания. — Мы решили, что ты избавляешься от навязчивой идеи в лице Перта, Нонг. — шепот обжигает лоб. — Мы решили, что ты уже вырос из этого. — губы едва не касаются чужого носа. — Ты сам дал согласие… — Марк проникновенно следит за каждым словом, ощущая собственной кожей отражение сказанного. — Да… но… — но ему не дают договорить. Тонкие губы почти насильно затыкают чужой рот. Марк не сопротивляется — напротив, подставляется, приоткрывая уста. И на секунду каждая мысль о Перте теряет свой смысл. На секунду каждая мысль в общем превращается в дурманящий водоворот. Пальцы Гана, губы Гана и его глаза — все это непоправимое и неисправимое. Это все — проникает внутрь, замещая собой Вселенную. Марк тонет и плавится, проводя языком по чужим мягким губам. Теперь Марка ровно половина.       Ган не углубляет поцелуй, побуждая сделать это младшему. Но то, что происходит, — уже сполна пьянит. Нонг совсем не понимает этого, не осознавая, что все его мысли касательно поцелуев — выдуманные мифы. Потому что подтверждения всем своим сказкам он не находит. Хватает простого касания губ к губам и влажного языка к языку, чтоб навсегда стать половиной или даже четвертью себя прошлого. Не то, чтобы Ган украл поцелуй. Просто так его никто не целовал. — Ты целуешься хуже Беста. — голос Марка хлипкий и почти дрожит. — Наша сцена будет самой ужасной среди других. Просто посмотри на настоящие поцелуи Сайнта и Перта. — Ган ухмыляется, пальцами зарываясь в чужие черные волосы. Маленький влюбленный мальчик с разбитым сердцем — самая сладкая добыча, которую только можно получить. — Ты мог бы… — Но Марк замолкает, чувствуя влажные губы на своей шее.       Это противозаконно, потому что не обсуждалось ни в каком контракте. Сможет ли он подать в суд за свою неприкосновенность? Но Ган проводит языком медленно и томно, смывая все яркие вспышки здравых мыслей. Ган охотник, и Марк почти сдался. Оставлять следы — нельзя, потому все, чем довольствуется старший — сладкий вкус младшего. Немного горький из-за нервов, немного вкусный из-за геля для душа. Немного опиумный. — Ган, послушай… — теперь Марк дрожит не только голосом, но и телом. Как-никак он все еще почти подросток, не имеющий адекватного сексуального опыта. Ему попросту неинтересно тратить себя на мимолетное удовольствие. Лучше потом он потратит себя всего на Перта. — Нельзя… — Но указательный палец снова становится преградой на пути к словам. Острые зубы хищно касаются надплечья. Марк громко выдыхает и с ужасом понимает, что это похоже на стон.       Это отрезвляет. — Стоп! — младший упирается ладонями в чужую, неустойчивую грудь. Ган закатывает глаза и цыкает языком, выпрямляясь и хватаясь за спинку кресла. Теперь их глаза и губы напротив друг друга, что вызывает приступ паники у младшего. Ему страшно от того черного, что плещется в чужих глазах, и адского дыхания старшего на своих устах. — Потренировались и хватит. Тем более, что я буду сверху, и ты такого делать не… — Обними меня, потому что я сейчас снова заткну тебя поцелуем. — Марк плотно сжимает губы, превращая их в тонкую полоску. — Брось. Знаешь ведь, что я всегда получаю, чего хочу. — хватает пары секунд, чтоб тонкие руки парнишки обняли Гана. Тот самодовольно улыбается и проводит языком по своим губам. — Но может… — Старший закатывает глаза и снова целует без предупреждения. Ему надоели глупые слова этого мальчика. Маленькая лисичка внутри удовлетворенно виляет хвостом и пищит, чувствуя поцелуи каждым волоском шерсти.       В этот раз Марк пытается бороться за главенство и почти перехватывает инициативу в свои руки, пальцами царапая чужую спину сквозь футболку. Его язык яростно атакует чужой рот, облизывая десна и зубы. Ган терпеливо ожидает, когда кончится запал, и проводит большими пальцами по чужой шее, обхватывая ее целиком. Маленькая хитрость — нахождение чужих эрогенных точек. Ган уверен, ушки — одна из тех самых зон, которая заставит сдаться. Потому его пальцы осторожно исследуют шею и место за ушами в поисках чужих трещин и слабостей.       Марк стонет в поцелуй и отстраняется от чужих губ, чувствуя тонкую линию слюны на своем подбородке. Его пальцы судорожно сжимают футболку, создавая несуразные складки. Пространство вокруг сжимается до пальцев на месте под мочками ушей. Ган улыбается, показывая белые клычки и сущность кицунэ в глазах. — Перестань… я же… — но Ган нежно, почти издевательски, снова поглаживает сладкую кожу, отчего младший закатывает глаза и стонет. Хрипло и звонко. Низко и очаровательно. Ган массирует чужую шею, наслаждаясь зрелищем.       Марк ведь не доминанта — он просто запутавшийся саб.       Ган закусывает собственную губу, глядя на наслаждающегося Нонга. Но все портит стояк, так не вовремя упершийся в чужую задницу. Играя на тонких гранях нельзя перестараться, но Ган просто слишком увлекся Марком и его слабыми стонами. Увлекся наслаждающимся Марком, получая удовольствие, просто глядя на это. — Пожалуй, с тебя хватит. — напутственно произносит старший, отнимая руки и вставая с чужих коленей. Ноги так ужасно затекли и теперь кололи от смены позы. — Надеюсь, в следующий раз ты сам возьмешь инициативу в свои руки. Знаешь, ведь совсем скоро эта пресловутая сцена… — Марк, кажется, даже не слушает, теряя свою вторую половину окончательно и бесповоротно. Пелена наслаждения, как маска, путает и топит. — Все хорошо? — старший заботливо кладет ладонь на чужую макушку. Как на пса. — Ты какой-то потерянный.       Марку хочется кричать и послать Гана нахуй. Но не получается — слова не выходят из глотки, как и действия из тела. Марк ощущает себя пластилином, которого растопили и оставили. Снова. Ему хочется сказать, что никто и никогда его так не целовал и что никто не трогал его шею так чувственно. Хочется сказать, что ему понравилось, но… — Надеюсь, такого больше не повторится. — младший пожимает плечами и выпрямляется, совсем не замечая собственного стояка. Он решительно отрицает, что ему понравилось, пытаясь вернуть свои мысли в прежнее русло. К Перту.       Но Перт по-любому целуется не так. Он нежен и не напорист — это открывают в нем сцены в новелле. Марк уверен — Перту легко играть, потому что играть почти не нужно. И дело не в таланте. — Как скажешь, Нонг’Марк. — лисья ухмылка никогда не покажет гребанного разочарования и пустоты, которых вообще-то и нет. Не должно быть, по крайней мере. — Смотри, какая интересная дорама! — он радостно хлопает в ладоши и усаживается на диван на приличном расстоянии от младшего.       Это спасает, потому что ощущение Гана рядом — убивает. — Я хочу спать. — говорит он спустя полчаса. У него нет режима, но нахождение в чужом пространстве удушает. Ему трудно дышать, и кажется ирреальной сама жизнь рядом с Ганом. — Я тоже. — старший зевает и подтягивается, жмурясь, как кот. — У меня между прочим распорядок дня и все такое… Без него никуда — знаешь ведь. — складывается впечатление, что ничего не было. Что они не целовались и не были близки, как звезды в созвездии.       Постельное белье Марка пахнет вкусным кондиционером, а диван — мягкий, как перышко.       Но Марка нет рядом — он спит в своей комнате, закрыв дверь на замок. Умно.       Все продумано. Просто Сайнт не умеет хранить чужих секретов. Он уже сам настолько увлечен в эту игру, что теряет грань между «личное» и «общедоступное».       «Надеюсь, твое свидание прошло отлично». — пишет Ган Плану. Несмотря на всю натянутость их отношений, Ган не настолько мудло. Все понимают — делать то, что тебе говорят, вещь неприятная.       «Спокойной ночи, милый мальчик. Желаю сладкого Перта тебе на ночь!» — отправляется Сайнту, а позже приходит ответ в виде какого-то глупого злого смайла. Врет — ему нравится. — Между прочим, — кричит Ган так, чтобы Марк в комнате его услышал. — на диване очень неудобно спать — он твердый. И где твое гостеприимство? — Меня не ебет! — в тон ему кричит Марк, переворачиваясь на спину на кровати. Он впервые за почти неделю решился ответить Перту и сейчас не может уснуть. — Я вообще-то не терплю таких гостей у себя на ночевке.       По правде — Марк вообще не терпит гостей и ночевку в своем доме тоже.

***

      План ведь не послушный мальчик — просто прикрывается этой маской, считая секунды до своего освобождения. Иногда съемки — прям самая пытка. Самое сложное — играть с Сайнтом. Потому что этот мелкий знает все, даже то, что знать нельзя. Ган лишь делает вид, что замечает чужой страх, отпугивая от себя «маленькую обезьянку», чем раздражает режиссера. — Просто расслабься. — у Марка мягкий голос и почти расплывчатые черты. Зачастую План чувствует себя неуютно рядом с этим ребенком. Потому что их отношения с Мином — то, во что его впутывают. Он не хочет ставить клеймо на чужом добром имени, однако боится показаться снобом. Отношения с парнем — это хорошо. Отношения с Мином — это плохо.       Неужели такая простая истина не настолько ясна? — Я не могу. — старший хнычет и откидывает уставшее тело на диван. Как хорошо, что это предусмотрено хорошим стаффом. — Это все нереально и выше меня. — Марк смеется такой очаровательной иронии и облокачивается на локоть, глядя на чужой профиль. План ведь не такой уж и красивый, чтоб ради него идти на сделки с такими плохими мальчиками, как он. Точнее, План просто не в его вкусе. А вот Эрт, или же Перт… — А ты через не могу. — младший гладит Пи по плечу, пытаясь максимально взбодрить. Марку почти нечего делать на данный момент — его мимолетные кадры уже попали в камеру. — Это ведь нужно сделать! — А ты все делаешь через «нужно»? — огрызается старший, стремясь выплеснуть негатив. Этот парень — причина всех Плановских проблем. Он флиртует у всех на глазах с Мином, защищает Перта и таскается за Ганом. Он все сразу и ничего в итоге. Плану хочется произнести это вслух: «Оставь Мина в покое и никто не пострадает. Даю слово».       План не ревнивый мудак и даже ничего не чувствует, лишь нервозность. А кому понравится делать то, что тебе говорят. Свидание — отличная идея лишь тогда, когда ты сам этого хочешь. А не когда навязывают чужую волю. — Я делаю всегда все, что от меня требуется. — Нонг пожимает плечами и взглядом цепляет мимо проходящего Перта. Их проникновенное столкновение не осталось без внимания для старшего. Перт, кстати, ему тоже не нравится. Ему не нравится все и вся сейчас. — Ты делаешь даже больше, чем нужно. — бубнит старший, складывая руки на груди и утыкаясь взглядом в свои коленки. Перт исчезает так же неожиданно, как и появляется. От рябости людей у Плана болят глаза и мерцает в мозгу. Маленькие каналы, приводящие в действие всю систему, отказали в работе. — Ты сегодня здорово выглядишь. — говорит кому-то Марк, и План неожиданно замечает на своем заниженном горизонте чьи-то колени тоже. Ему не стоит нужды поднимать головы — идентичный голос отвечает Нонгу. Голова окончательно болит и отдает горькой примесью желчи во рту. — Я скучал по тебе. — Мин касается чужой макушки пальцами, перебирая послушные прядки. Марк ведь такой послушный. Марк-специально-для-Мина. — неужели мисс Удача вернула тебя к нам, и ты выздоровел? — Марк жмурится и поддается чужой ласке, предоставляя больше места сладким пальцам. — Небольшая простуда — обычное дело. — патока с нефтью. План почти кожей чувствует чужую липкую сладость. Обволакивающую и лживую. Светящуюся миллионами бриллиантов обмана. — Твои звонки, пожалуй, почти единственное, что меня поддерживало в особо тяжелые моменты. — трепыхание чужих слов осколками бьется в клетке ребер. План чувствует себя лишним и в то же время таким необходимым. — Когда я приходил к тебе, ты уже был здоров? — Мин не садится — стоит охранником перед младшим, лаская пальцами. План ощущает отвращение к самому себе. — Ты поднял меня на ноги, Пи’Мин! Марк рад, что Пи’Мин посетил его! — как очаровательный котенок. Младший почти оргазменно скулит.       Еще пару мгновений и План взорвется окончательно. Он просто обязан рассказать об этом, потому что это происходит около него на съемочной площадке. План ненавидит все это. — Знаешь, Марк. — обиженно говорит кто-то позади диванчика. — Я ведь могу и обидеться! — спаситель-Перт, как настоящий помощник, оказался рядом. Марк замирает и почти с мольбой смотрит на Мина. Как глупо быть застуканным врасплох. Мин, в свою очередь, все так же нежно поглаживает чужую кожу головы, стремясь успокоить и сказать: «Я ведь рядом. Эй!» — Нонг. — пытается ослабить железную атмосферу Мин. — обижаться на правду глупо и… — Я не твой Нонг. — перебивает Перт, все так же хмуро глядя в чужой затылок и на чужие пальцы в волосах Марка. Отчасти ведь его Марка. План снова ощущает потребность в собственном крике. — Но ведь культуре тебя явно обучали. — Мин выпутывает пальцы и кладет на чужое плечо, делая хватку металлической. — Ты не должен перебивать старших, так ведь, Нонг’Марк? — Марку хочется плакать. Он ощущает себя физически неспособным дать отпор Перту. — Пожалуйста. — шепчат чужие губы. Но это не спасает. Отчаянность положения опаляет грудную клетку дыханием. Ему трудно дышать. План кладет свою руку на его колено. Словно злорадствует и пытается направлять.       Но это ложь.       Плану эстетически похуй.       Так думает Мин. — Да, Пи’Марк. — теперь Марк чувствует еще одно касание — касание Перта. Жесткое и обременительное. Каждый, кто рядом посчитал свои долгом коснуться его и сделать в разы меньше. Уничтожить, удалить, убить. — Скажи, как должны вести себя старшие. — его тянут назад — к спинке, побуждая посмотреть в яростные глаза друга. У Марка дрожат колени и пальцы на руках. — Отвалите от него. — неожиданно подает голос План и загребает Марка в свои объятия.       Потому что видит скопления чужих алмазных слезинок в уголках глаз.       Потому что он правильный Пи.       Он знает, что ничего не скажет. Никому. Ни о слезах, ни о словах и касаниях.       Ни о чем.       Когда зажигаются первые фонари, План почти болезненно чувствует близость Мина. Их первое и, План умоляет, последнее свидание должно пройти нормально. Нормально значит в пределах нормы и тех правил, которые ему поставит воспитанность. — И зачем так было давить на малыша Марка? — это глупое происшествие не выходило из его головы почти неделю, и вот сейчас, когда их свидание началось, — отличная затея поговорить о том, из-за кого это свидание вообще появилось. — А кто давил? — Мин в удивлении смотрит на старшего и даже на секунду останавливается. Фактическая сторона произошедшего вообще-то была давно обговорена и забыта. Четыре дня плюс один выходной — ровно столько прошло с того мини-инфаркта младшего. Перт после этого очень смутился и даже не показывался, лишь кисло улыбался глядя на съемки Мина с Планом. У Марка слишком специфичные эмоции, что обвивают чужое сердце серебряным кольцом. — Почему ты думал об этом так долго?       Подозрительность — не конек Мина, однако когда дело касается Плана, его мир становится свинцово-сахарным. Он ломает все свои внутренние стереотипы о чувство собственной недостаточности. Считает себя недостойным того, кто даже не ставит рамки и не запирает в них других. — Потому что я понимаю его? Или же, может, потому что я хороший Пи? — Мин вскидывает брови и поворачивается лицом к идущему рядом Плану. Идти боком вполне отлично, если сосредоточить взгляд на точеном чужом профиле. На улице почти нет людей, и потому врезаться в кого бы то ни было нельзя. Сегодня снова задержали съемки, но, по крайней мере, дали на завтра выходной. Марк подмигнул и что-то прошептал Мину. План ощущает себя легким и тяжелым одновременно. Маленьким грузовичком с кузовом в несколько тонн. — Если ты хороший Пи, значит должен беспокоиться обо всех… — Мин однозначно попадает в цель своими маленькими едкими фразочками. План ощущает, как ртуть души становится свинцом. — А с чего ты взял, что я не забочусь? — старший резко тормозит и хватает младшего за рукав мятной рубашки. — Я забочусь о каждом. По-своему. — его серьезность выражается в сведенных к бровям переносице и тонких губах. На скулах играет свет фонаря, а внутри глаз — фонтан аллюзивных взрослых эмоций. Некоторые прицепы нельзя возить даже большим машинам. Но План, взвешивая на свои плечи непомерную ношу, полагает, что справится. — И даже обо мне? — Мин чувствует мурашки по рукам и медленную, почти выпирающую нежность. План лишь отпускает руку и устало проводит пальцами по своим зажмуренным глазам. — А разве ты не часть каждого? — Ночь почти эфемерно покрывает город покрывалом, а у Мина внутри сияет солнце ярче, чем в космосе. Внутри родились новые планеты, образуя неповторимую Вселенную, состоящую целиком из Плана. — Но я ведь не каждый. — голос младшего сухой и острый, как только что разбитое стекло. Черепица его мыслей меняется с каждым новым словом Пи. — Но ты ведь и не один. — План касается чужого кончика носа пальцем и улыбается той улыбкой, от которой легко. Он и сам сейчас ощущает, что стало проще. Намекнуть на минимальное внимание — то, что ему было необходимо все это время. Намекнуть, что его это заботит и что Нонг — все еще друг. Хоть и План чувствует себя странно. — Почему Марк так реагирует на Перта? — его прямолинейность явно от Кана. Сначала говорить, а потом делать, — идеальный порок для Мина. — Ты ведь знаешь, что они дружат… — Мин пожимает плечами и делает вид, будто все причины лежат на зеркальной поверхности. Будто нет двойного дна. — Может, боится, что его забудут и заменят Сайнтом? — порассуждать на такие философские темы на свидании с тем, в кого влюблен, — отличная идея. Особенно если обсуждать чужую любовь. Мину хочется обжечь чужие губы своим поцелуем, но не может. — А какие у вас с ним отношения? — Пи щурит глаза и пытается разглядеть заведомую ложь. Коварная фантазия уже кидает странные картинки, которых вообще-то никогда не было. План ведь не смотрит порно, в отличие от своего героя. И его не особо привлекают чужие члены. Ау! Но именно сейчас ему кажутся чужие поцелуи и касания там, где касаются только пары. Плану просто нужно одно обозначение, и он сможет с чистой душой рассказать об этом режиссеру, и пустить все на самотек. Лишь изредка заботясь о чужом самочувствии и статусе пары. С Сайнтом так почти работает. Увы.       Но Нонг лишь молчит и смотрит внимательным взглядом в чужие глаза. Плану душно и жарко. Это похоже на какую-то репетицию, и ощущение съемок не отпускает. Просто Мин искусный актер. Младшего нельзя обвинять в том, что он почти идеально следует сценарию.       Мин застревает в своих мыслях и не замечает, что старший уже ушел далеко вперед.       Во всех смыслах. — Если остановишься прямо сейчас. — кричит он ему вслед. — я куплю тебе что-нибудь сладкое! — Нет, Нонг! — План развернулся к младшему, показывая блистательно-сладкую улыбку. — Меня не подкупишь едой… попробуй догнать! — совсем как маленький ребенок. Вот, с чем ассоциирует Мин Плана. Маленький ребенок, который пытается быть взрослым. Но ведь даже взрослым нужно отдыхать. У всех свои обязанности, и Мин полагает, что в его повседневность уже входит беспокоиться о Плане как о своем Пи. Как о своем парне — хочется сказать.       Но не говорится. — Мог бы и поддаться! — с одышкой произносит младший, догнав Плана лишь возле одной из опор моста. — Ведь ты заботливый Пи! — Мин усаживается на парапет и снова глядит на чужой профиль. Видимо, ему всегда суждено лицезреть лишь одну сторону своего старшего. — Иногда мне бы хотелось изменить свою жизнь. — План облокачивается на свой локоть и смотрит вдаль, на маленькие искорки света. Как светлячки, они кружили по водной глади, создавая черные волны. — А чем тебя не устраивает твоя? — Мин пытается оставаться спокойным и уравновешенным настолько, насколько позволяют расшатанные нервы. Находиться с Планом — смертельный приговор. Быть без Плана — его воплощение в жизнь. — Ты, похоже, должен наслаждаться тем, что имеешь… Ведь имеешь почти все. — и хочется добавить: моим сердцем ты также владеешь. Но что-то мешает. — Знаешь… Мне не хочется быть обычным. Мне просто хочется жить так, как велит мое сердце. — он грустно вздыхает и почти сценически закатывает глаза. Но Мин верит. Потому что нет силы верить в ложь. — Так разве это такая проблема? — Мин улыбается и касается пальцами чужой лежащей ладошки. — Это ведь нормальное желание… Раз и навсегда избавиться от всех стеклянных потолков. Раз и навсегда заиметь крылья и быть собой. — Наверное, глупо, но я боюсь, что в один день мне станет нечего терять. — Пи все так же неотрывно следит за путешествиями маленьких огоньков и мечтает стать одним из них. — Было бы ужаснее, если бы у тебя не было страхов. Маленький мальчик становится монстром лишь тогда, когда теряет последние нити страха в своем сердце. — старший отстраняется от парапета и облокачивает голову на чужое мягкое плечо. — Ложь. — План закрывает глаза и вдыхает влажный воздух из смеси воды, Мина и откровенного разговора, что продевает все внутренности накаленной иглой. Он не хотел этого. Это получилось само по себе. — Маленький мальчик становится монстром, когда теряет любовь окружающих. — Забавно, Пи… — Мин кладет ладонь поверх чужих волос, ероша их так, как вздумается. Лак и укладка — самое ужасное, что придумали для актеров. — Мой самый большой страх — разочаровать тех, кого я люблю всем своим сердцем, и разочароваться в них самому. — План ничего не говорит и лишь пытается спрятать мятную улыбку от касаний чужой руки. Они ведь друзья. Ничего больше. «Почему разочарованием?» — пишет План перед тем как заснуть. Его глаза слипаются, и он не успевает прочитать даже ответ. Разговор с Мином заставил его всерьез задуматься о том, знает ли он каждого, о ком пытается заботиться. План пытается любить всех такими, какие они есть. Но как можно любить кого-то, если даже не знаешь этого человека. «Потому что ненависть — тоже чувство. А разочарование — отсутствие каких-либо чувств. И это больно, когда те, кого ты любишь, ничего не чувствуют к тебе. Совсем ничего.»

***

— Нонг’Перт. — громко и злобно говорит Сайнт, закатывая глаза и пытаясь выбраться из чужих объятий. — Ты либо перестаешь запарывать дубли, либо я с тобой не разговариваю. — забавная угроза явно украдена.       План, сидящий за кадром, почти инстинктивно подвигается, зная, что рядом опустится вечно-недовольный-всем-Сайнт. Его наглая и эгоистичная натура — вот, что руководит сейчас. Младший ведь так старается. Хотя, Плану отчасти все равно. Он даже не замечает, с каких пор в его обязанности стала входить небрежная забота. Он ведь не стремился стать реальным Пи для всех на съемочной площадке. — Прости… — маленький щеночек Перт выпускает старшего из грубых объятий и виновато кивает непонимающий взгляд на режиссера. Его скованность и неловкость стоит драгоценного времени и дюжины испорченных дублей. Никто и не говорил, что будет легко. Но Перт, который почти всегда отлично справлялся с такой элементарной вещью, как нежные объятия, теперь был похож на панду. Мило, но не романтично. — Все в порядке? — спрашивает Ган, подходя к младшему и приобнимая его за плечи. Патока заботы скрывает лисью натуру. Он делает вид, что его волнует все это, и скрывает младшего за углом, стремясь успокоить. У Гана это неплохо получается. Он зрит в самую глубину чужих космосов и Вселенных, знает, что и куда поставить и где заменить проржавевшие звездочки на новые, сияющие. Для Плана загадка — откуда он берет эти новые детали-слова, что всегда лечат младшенького. — Нет… — честно и задумчиво отвечает Перт, глядя в одну точку на обуви. Марк не выходит из мыслей уже пару дней. Они не общаются, и старший не отвечает на сообщения и скидывает звонки. Та идиотская сцена не стоит и одного бата, но неожиданное чувство ревности не скроешь никак. Перт не привык скрывать то, что чувствует. — Тебя что-то беспокоит? — Ган ласково гладит чужую щеку, стремясь успокоить. Еще пару секунд и он растопит чужое сердечко на скупые мужские слезы. Перт не помнит, когда плакал из-за ссоры с кем-то. — Марк. — честно и открыто. Ведь Пи хочет помочь. Все Пи хотят помочь. Старший усаживает Нонга на мягкий диванчик и садится рядом. Откровенный разговор явно не получится — атмосфера гримерки располагает максимум к молчанию и проникновенным взглядам. — Мы поругались, и я просто… Ох. — Ган всепонимающе кивает и гладит чужую ладонь. Пальцы младшего неимоверно мягкие и горячие. Перт всегда схож с солнцем. — Из-за чего поругались? — искренность кажется реальностью, а иллюзия плотно окутывает разбитого подростка. — Это просто… Я… — Перт мямлит, стремясь скрыть чувства за маской дружбы. Но Ган знает и лишь проверяет искренность отношений с Сайнтом. — надавил на него там, где не нужно и… — Марк не рассказывал ему об этом. Марк вообще-то в последнее время слишком мрачный и грустный, отчего кажется, весь план слетит с шарниров. Маленькие шестеренки уже скрипят под отношениями Марка и Перта, стремясь пересечь запретную черту. Просто каждый выполняет условия контракта по-своему. — Думаю, в скором времени все образумится. — Ган улыбается и прижимает подростка к себе. У него внутри — стеклянное молчание и черное безразличие. — Вы ведь с Марком лучшие друзья, а друзья всегда остаются близки. Даже если поругаются. — Перт молчит и жмурится, смаргивая слезы. Тема Марка — болезненна и так необходима. Ему хочется говорить о своем старшем столько, сколько хватит сил. Но не может. Потому что Пи сказал, что это просто дружба. А в дружбе, увы, влюбленность не в счет. — И что на него нашло? — бубнит себе под нос Сайнт, усаживаясь около Плана. Расторопность младшего раздражает. Как и его непонятные скачки настроения в последние дни. Все это плохо сказывается на рейтинге старшего и его нервах. — Что надо, то и нашло. — улыбается План своему остроумию. У него в запасе есть несколько злободневных шуточек, касательно Сайнта в общем. — на тебя такое находит 24\7. — Младший недовольно утыкается в свои коленки и укладывает голову на чужое плечо. Он мало спит и злится просто из-за глупого недосыпа. Все пройдет. Перт тоже человек. — Я ведь беспокоюсь о нем… — говорит он сам себе и тут же считает все это глупостью. Он не может всерьез беспокоиться о Перте, просто потому что выполняет чужое задание. Перт — задание, и Сайнту надоело это писать самому себе на веках и подкорке мозга.       Его платоническая душа заколебалась от внутренних противоречий. Столкновение внешнего и внутреннего исчерпывают все, что есть. Сайнт знает — под конец съемок он будет выдохшимся и безразличным существом, которое пойдет набираться эмоций в перерыве между одним лакорном и другим. Если таковой будет. — Если беспокоишься, значит любишь. — произносит План, улыбаясь самому себе. О предстоящем свидании с Мином он старается не думать. Зачем думать о неизбежном, пока оно не наступило? — Любишь ведь Перта?       Сайнт дипломатично закрывает рот и глаза, стремясь утонуть в сценарии и своих плохо выученных репликах. Но когда рядом оказывается Перт, все остальное не имеет смысла. И дело не в «любишь», «не любишь», а в том, что глаза младшего хотят понимания.       А Сайнту хочется обнимашек. Таких искренних и по-медвежьи уютных. И ему совсем плевать, что такое проявление чувств противоречит внутренней стороне его личности. — Что случилось? — шепчет старший, заботливо гладя чужую напряженную спину. Льдины Перта становятся меньше и почти отпускают окоченевшее от нервов тело подростка. Еще маленький, но с претензиями на полноценного взрослого. У Сайнта кружится голова от такого разнообразного Перта. — Я… Марк… Мы… — слышится всхлип, и старшего словно бьет током. Проявления такой искренности он явно не ожидал и потому тычется стеклянным взглядом в белую стенку. — Я не хотел… просто… — Сайнту не хочется, чтоб это волшебство перевоплощения исчезало. Потому что с таким Пертом он чувствует себя настоящим собой. И вот сейчас, совсем неожиданно, рождается третья личность спорного Пи. Сайнт этого не понимает, просто чувствует, как намокает плечо от чужих слез, и ощущает кончиками пальцев ток чужой грусти. — Все будет хорошо. — читает как мантру старший, немного отстраняясь и беря в свои ладони чужое заплаканное лицо. Младший сопит и закусывает губу, пытаясь перестать рыдать. Но он так заебался. Все требуют быть собой, но, когда сталкиваются с тобой лицом к лицу, в ужасе бегут. Потому что не готовы.       А Сайнт, кажется, готов. — Прости, Пи… — Он в очередной раз всхлипывает и пытается слизать языком капли слез, что текут около губ. Это наивно и глупо. Но очаровательно до дрожи в коленях. — Все будет хорошо, слышишь? — Сайнт переходит на шепот и стирает капли с чужих, по-детски мягких щек. — Пи ведь не может врать, ты мне веришь? — Перт кивает, но продолжает плакать. Они даже не замечают, как диван рядом пустеет, а Ган, что стоит около стенки, кладет напутственно руку на плечо Плана. Просто сейчас есть СайнтиПерт, а все остальное — пройдет. — Я ведь рядом… — Перт кивает. Потому что у Сайнта есть то, что называется очарование. И никто не станет этого отрицать. — И всегда буду. — старший почти осторожно, будто Нонг фарфоровый, касается своими губами чужих, мокрых от слез и облизываний губ. Мимолетный поцелуй, как касание крыла бабочки.       План почти смирился со своим свиданием. План почти рад ему. Просто чувствует, что ничего не бывает просто так.       Ган почти улыбается. Ган почти рад за них. Но когда Марк отвечает согласием на свидание — улыбается по-настоящему, и, кажется, что даже у лисьей души бывают человеческие черты.