contract

Книжки о любви — в них столько неправды Красивый сюжет, со счастливым концом. А. Зацепин — Книжки о любви

***

Всё, что ты получаешь — это мои прикосновения, Боже мой, Не останавливайся, мальчик. Есть что-то в тебе, что делает меня опасной женщиной Есть что-то, есть что-то, есть что-то в тебе, Что заставляет делать вещи, которые мне делать не следует, Есть что-то, есть что-что, есть что-то. Все девушки хотят быть плохими, А плохие втайне именно такие. Ты знаешь, что я чувствую, Что-то странное, что-то странное. Ariana Grande — Dangerous Woman

      Четыре минуты. Ровно столько осталось Перту до окончательной смерти. Он кусает нижнюю губу и ждет одиннадцати часов, чтоб иметь возможность хотя бы попрощаться со своим Пи’Сайнтом. Кожа его пальцев похожа на сухую пустыню, а во рту — лишь кашель. Перту хочется спрятаться за улыбкой и пойти домой. Но что-то внутри тянет и не дает уйти, не попрощавшись со своим старшим. Быть культурным Нонгом входит в его обязанности так же, как играть настолько хорошо, чтоб другие поверили. Иногда его белая рубашка прилипает к спине настолько, что просвечивает кожу. Перт ощущает дискомфорт, просто находясь тут и думая о том, какие скажет слова. Их миллионы, но ни одно не подойдет настолько, чтоб попасть в цель.       Зачастую ему кажется, что его жизнь пошла под откос ровно тогда, как родители придумали ему имя. Потому как, некоторые говорят: "Звезды плюс имя равно убойная смесь". Чертова Вселенная сложила все х и у так ясно и прочно, что никакие метеорологические бури и нападки комет не смогли сбить ее со своего злополучного желания. У Перта снова першит в горле, и слабость в коленях. Кажется, он заболел и не может вылечиться, лишь усугубляет свое положение тем, как продолжает вести себя.       Перт не любит навязываться, но, в то же время, хочет быть вежливым с тем, кто оказал самую мягкую и необходимую поддержку, когда груз печалей преодолел порог в «критический показатель». Сайнт тот, кто заслуживает куда большего, чем просто вежливость. Оказывать благоприятное влияние и быть всегда рядом — то, что для большинства людей непомерная задача. Перта окутывают тем пушистым одеялом, из которого соткан сам старший. — Просто хотя бы увидеть и сказать «пока» … — шепот Перта звучит громким колокольчиком в тишине коридоров. Он почти заблудился, больше опираясь на собственные мысли, чем руководствуясь ориентацией в пространстве. Даже одна из схем памяти не смогла привести его первоначально к цели. Перт жалеет, что его маленький компас в отношениях с людьми не может точно указывать на стрелку их движений. Хорошо или же плохо, правильно-неправильно. От всего этого у Перта болит голова, и сушит в легких. С каких пор просто увидеть ставится превыше собственного сна, младший не знает. Просто руководит внутренними чувствами, что на безликих инстинктах сподвигают тело на некоторые поступки. Может быть, это безрассудство, а может — инстинкт самовыживания. Судить о таких сложных вещах, когда у тебя впереди вся жизнь, — бессмысленно.       И все было бы в порядке, если бы не нервозность в пальцах и отголоски неприятностей в голове. Тысячи тысяч сценариев, и ни один не совпадет с действительностью. Просто потому что Сайнт во всех смыслах слова непредсказуемый Пи. Иногда Нонгу кажется, что старший может разрушать гравитацию и создает магнитные поля вокруг себя таким образом, что людей притягивает к нему, как к ядру притяжения. Приятная внешность, сладкий голос и даже манера поведения — электрический ток, от которого саднит где-то в ребрах. Ток, от которого кровь бежит в обратном направлении и синий кажется оранжевым. Сайнт переворачивает всю систему ценностей и, кажется, утопает в этом. Утопает в том, что строит сам, и в том, и в чем топит других. Непреодолимая нежность и забота, персиковая аура любви — непредсказуемость сценария не настолько уж и неузнаваема.       Его едва не сшибает Ган, выходящий из комнаты, а вслед за ним и План. Вообще-то такая близость его старших немного пугает, но на самом деле Перта сейчас пугает то, что его застали. Будто он преступник. Его заступник Сайнт видимо чем-то занят, раз не появился сразу же следом. Потому как чаще всего они ходят втроем. Иногда кажется, что даже в постели они будут давать друг другу подсказки, сидя под кроватью. — Пожалуй, тебе нужно поторопиться, если ты хотел побыть со своим старшим наедине. — заговорщически шепчет Ган, касаясь указательным пальцем чужого носа. — Он ведь тоже скоро уходит. — у Перта болит голова и сушит во рту с утроенной силой. У Перта подкашиваются колени, и сердечная аритмия в желудке. У Перта перед глазами танцуют искорки и звезды. Когда-нибудь Перт научится дышать и жить заново. Когда-нибудь он переродится в новое существо, как говорит Будда. Но сейчас, почему-то, Перт это Перт и его слабые ноги, сбитое дыхание и капельки пота на спине. — Привет. — Говорит младший, слабо оглядывая комнату. Будто беспокоится, что где-то затаились тени недоброжелателей. У Перта слишком яркая фантазия и нехватка силы. — Привет. — Светится взаимной вежливостью Пи и поправляет прическу, взъерошивая волосы. У него почти все в порядке, не считая неправильно застегнутую пуговицу и уставшего лица. Нонг закусывает губу и хочет взять себя в руки. Но не получается. Все с точностью наоборот скатывается шариками нервов внутри вен. Перту снова нечем дышать. — Я думал, ты уже ушел. — на самом деле Сайнт хотел в этом увериться. Чужая ловкая западня раскинула свои сети, и у него нет другого выхода, кроме подчинения. — Я тоже так думал. — повторяет Перт, не зная куда деть свои руки. Карманы чересчур малы. А находясь вне зоны контроля — они раздражают. — Но потом решил, что уйти и не сказать: «Сладких снов», — как-то невежливо. — Сайнт меняет свою роль на Пита. Эта подмена ценностей происходит слишком незаметно для чужого, орехового взгляда. Перт уже думает, что внутри Пи расцветают цветы, которые пахнут незатейливым детством. От Сайнта тянет уютом и тем самым, без чего Перту тяжело дышать. С ним нельзя. Но без него, оказывается, уже тоже не вариант. Круговорот замкнулся. Чертоги сошлись, и вся фантазия остановила свой бег. Сайнт отчасти стал эвтаназией и сладкой истомой. Думая о нем, Перт спокойно засыпает. Думая о нем, Перт хочет улыбаться и рано утром вставать на съемки. Думая о нем, Перту хочется жить. — Ты мог бы написать? — старший почти невесомо переминается с ноги на ногу, отчетливо воображая, что должен выглядеть мило. Он строит маленькие линии-веревки, что привязывают крепкими цепями. Яркие и в то же время цепкие. Застревают в коже почти невидимыми иглам. Перт почти привязан и почти на крючке. — Мог, но не мог… — голос сухой и колючий. Как заросли терновника. Все это — чревато последствиями, что сродни кончине Вселенной. Внутри Перта сворачиваются звезды и кровь застывает в ледяные глыбы. — Пожалуй, это самое лучшее, чем я мог оправдать собственные провалы. — это не провал. Это смерть. На часах ровно одиннадцать вечера, а пальцы Сайнта почти сладко касаются Пертовой щеки. Нонгу кажется, что Пи пахнет цветками персикового дерева и даже немного сандалом. Перт считает, что Сайнту присуще лишь сладкое и вкусное. На щеках старшего расцветает легкая вуаль застенчивости, а глаза горят тем невидимым, отчего во рту окончательно пересыхает. — Не уверен, что это стопроцентное фиаско. — На губах Пи играет пугающая улыбка вперемешку с той сахарной пудрой, которой покрыт образ. Перт все еще упрямо видит в Сайнте Пита. Даже не видит — знает. Уверен, что прав, считывая сигналы старшего за миловидный флирт. Пит флиртует неумело, скрывая истинность за маской. И отчасти Нонг прав, интуитивно полагая, что перед ним его возлюбленный, как в кино. Просто Перту нравится заботиться о Сайнте, каким бы тот не был. Пускай тот даже и вполне сам может сделать элементарные, почти наивные вещи. Просто Перту нравится трогать Сайнта помимо съемок. Касаться тонкой, почти алебастровой кожи пальцами. Очерчивать точки ключиц и облокачиваться на худое плечо. Переплетать свои пальцы с чужими и ставить приоритеты в отношениях. Он чувствует главенство и упирается в него всеми конечностями. — Так… маленькое недоразумение. — аромат Пи обволакивает с головой. И вот у Перта уже все летит к чертям, а система кричит о нестабильности, что шкалит на отметке «съебывайся». И Нонг уже почти готов. И почти у цели. Только цель в его понимании в сбитом прицеле. У Сайнта сухие губы, и Перт почти намагниченно смотрит на то, как кончик чужого языка проходит сначала по верхней, а потом и нижней губе. Это в чистом виде эстетично и сногсшибательно. Это наркотик, что пускает по венам эйфорию вперемешку с ядовитой зависимостью. Перт на игле, что зовет Сайнт. Почти безропотно и без белого флага. У него не было капитуляций и того, что бывает, когда долго не сдаются. Просто внутри Пи находится магнит, который стопроцентно сработал на младшего. — Пи… Я… — глаза сфокусированно следят за чужим языком и ртом так, словно он глухой. Будто может читать только по губам. Хлопушка сработала, капкан захлопнулся. Сайнт закусывает нижнюю губу, неотрывно следя за реакцией. Ему нравится. Нравится играть роль плохого мальчика там, где его считают ангелом. — Просто я… — Сайнт не затыкает поцелуем и даже не кладет палец на губы. Просто исследует чужие скулы, щеки и подбородок пальцами. Искусно. Как самый настоящий музыкант. Ловкий скрипач, играющий на тонком правдоподобии чувств. Лавирует между «люблю» и «ненавижу» внутри себя и стопроцентно попадает в цель. Когда есть приоритеты — все остальное идет нахуй. — Что ты просто?.. — Сайнту необходимы заветные слова. Но он не понимает, что сам, как маленькая крыса, идет на поводу молчаливого крысолова. Чарующий звук флейты почти околдовал его. Их обоих. Сайнту мало просто слов. Ему нужно доказать самому себе, что он хорош во всем, совсем не осознавая, что поступает так скорее из-за собственного «хочу», чем «необходимо». Ему хватает простого взгляда на затуманенные глаза младшего, как обязательства становятся жизненной необходимостью. Слова, касания и съемки превращаются в красивую зеркальную сказку, которая отбрасывает всю грязную и ненужную действительность на три шага назад. Гана, Плана и его самого. — Просто… — Перт скачет глазами по чертам лица напротив, боясь глядеть в глаза. Ему кажется, что пару секунд в чужих космосах приведет к непоправимым взрывам, и вся физика его тела станет бесформенной субстанцией. Вся химия чувств выльется наружу и станет безоговорочным прецедентом их разрыва. Чертовская линия была перейдена еще в самом начале. Черта стерта и лента порвана. Внутри Перта уже не мигает опасность. Там сверкает нечто новое и глубоко пугающее. Нечто неповторимое и искусное. Пальцы Сайнта холодны и горячи одновременно. Пи будто соединяет в себе все грани чувств одновременно. Пи ловко отпирает замки и запирает за собой двери, не позволяя чему-то внутри Перта выбраться наружу. Он находит коды и записывает себя внутрь чужого сердца так просто и непринужденно, будто Нонг всего лишь маленькая игрушка, которую подарили на день рождения. Будто он ничто. — Сдался?.. — старший оттягивает чужую губу вниз, побуждая приоткрыть рот. У Перта не хватает дыхания, чтоб наполнить отравленное сердце. Яд изнутри уже распространился на дыхательные пути, предвещая скорую погибель физического тела. — Сдаешься?.. — шепот касается чужой скулы, опаляя ее. Сайнт отчасти холодный Кай. Он разрушает все то теплое и безумно милое, что было в их отношениях. Он разрушает Перта. Только вот младший не понимает этого. Все, что происходит между, — уже кажется нормальным. Просто Нонг потерял тонкую грань между Сайнтом и Питом. Даже несмотря на различность их поступков. Перт рвано выдыхает и жмурится, кладя ладони на чужие плечи. Сайнт выше и едва не напирает. Он утверждает роли. — Будешь сдаваться прямо сейчас? — слышится тихий смех и язык мажет по чужой щеке. Перт ощущает холод. Пальцы дрожат, когда ладони Пи отрывают их от своих плеч. — Я не… — У Перта нет возможности отступать, и единственный выход — сдаться. Потому что глаза Сайнта светятся искрами миллионов демонов. — Я… — Сайнт проводит языком по чужим губам, побуждая заткнуться и запнуться одновременно. Отношения между ними развиваются так неоднозначно, что Перту даже страшно. Буквально недавно их максимумом было касаться на съемках, а сейчас предел — бесконечность. — Пи… — голос шепелявит и хрустит страхом. — Я нет… Пожалуйста.       Сайнту все равно на чужие просьбы.       Он рывком заставляет младшего приземлиться на диванчик неподалеку, но не садится рядом. У Перта зажмурены глаза и приоткрыт рот. Его чувственная линия закончилась на перипетии пальцев Сайнта. Дыхание остановилось, и сердце, кажется, забилось со скоростью взмахов крыльев колибри. — Отклонено. — парирует старший, наклоняясь и заставляя парнишку облокотиться на диван. Никто не против поцелуя. Никто не против касаний и взглядов. Но что-то точно идет не так, когда меж их лицами расстояние длиннее вен в руках, а тянет так, словно Вселенная сломалась. — Я хочу… значит так и будет. — Сайнт снова мажет языком по чужим губам, а потом целует по-настоящему, опираясь ладонями на спинку позади. Перт не знает, кто научил Пи целовать в общем, и к какой точке тот стремится, кусая чужие губы едва не до боли. Не острой и мимолетной, как делают в новеллах. А чертовой и безумно дикой. Необузданной и глубоко-адской. Перт мычит в поцелуй, требуя воздуха и немного личного пространства. Но не работает. Сайнт везде и требует всего одновременно. Потому приходится бороться и отпихивать старшего от себя, пока окончательно не сойдешь с ума. — Пи… — то, что происходит сейчас, не похоже на детскую забаву и даже не тянет на глупое: тренировка. Блики в чужих глаза схожи с адским пламенем, и чернота изнутри — ползет наружу. Внешний Сайнт нестрашен — он всего лишь милый мальчик. Но вот внутренний… — Не нужно… — монстр. Страшный и внеземной. Он кусает и побуждает делать те вещи, на которые настоящий Сайнт не способен. Монстр пожирает изнутри и выплескивает похоть и желание наружу. Монстр отчасти является самим старшим. Он будто считывает чужие желания и запечатлевает в каждом движении, что кажется таким нужным и неправильным одновременно. Наверное, Сайнт слишком долго держал своего монстра внутри, раз тот так нещадно просится наружу, разрывая грани и колеблясь на уровнях невозможного. — Заткнись. — грубо прерывает Пи, опираясь коленом на диван и кладя руки на ворот чужой рубашки. — Заткнись, иначе будет хуже. — это не изнасилование, но пугает то, что Перт не имеет возможности что-то изменить. Потому то нет желания. То, насколько глубоко зайдет его Пи — завораживает лишь началом. Перт не боится оказаться на дне, всего лишь беспокоится о некоторых непоправимых последствиях. Холодный воздух неприятно касается горячего тела, и Нонг ежится, тотчас же ощущая мягкие ладони своего Пи. — Ты можешь считать меня монстром, или же чокнутым. Может называть мудаком и кем захочется… Но я все равно продолжу делать это… — шепот касается мочки уха, а пальцы чертят круги на загорелой коже. Разительный контраст во всем делает нечто невозможное в сознании младшего. Кусочки космоса раскладываются на атомы, когда пальцы Пи плавно спускаются по животу ниже — к ремню, а губы касаются шеи. — Потому что хочу этого. — Перт слабо осознает, что подразумевает под собой слово «это», однако пускает себя и свое тело по течению, расслабляясь на максимум из минимума. Это сугубо яркий интерес, смешанный с личностными предпочтениями. Наверное, отчасти, ему даже нравится то, как скользят пальцы Пи по вздрагивающей коже и как мягкое подушечки очерчивают каждый изгиб его подросткового тела.       Нонгу становится трудно дышать. Развязный язык почти по некому плану исследует каждую минимальную частичку чужой кожи. Оставляет влажные горькие следы по линии челюсти, резво бегающему кадыку и маленькой впадинке между ключицами. Перт теряет самообладание и последние нотки здравого ума. Внутри него разжигается странный, сладко-острый пожар вперемешку с невнятным, вязким желанием сделать нечто большее. Почувствовать до конца. Ощутить до точки невозврата. Он касается чужих волос на затылке и несильно их сжимает, надеясь не потерять нить сознания. Да, он тут. Да и Сайнт тоже тут. Наверное, Перт заведомо знал, чем все закончится. Просто пытался отрицать то, к чему все шло. Его острый, но по-детски наивный мозг не настолько глуп, чтоб отрицать очевидное. Но в то же время наверняка утверждать такой конец он не стал бы. Горечь прикосновений становится липким шоколадом во рту. Приятным и пряным, как корица, но в то же время отрезвляющим, как чертов холодный душ после крепкого сна.       Перту необходим поцелуй и вкус чужого языка на своих губах. Но в то же время ему до дрожи в пальцах нужен Сайнт и на шее, ключицах и груди. Нужен даже в маленьких уголках души, где было отведено место только Марку. Липкий и гибкий Сайнт смог проникнуть даже туда, заполняя все пустое пространство и изгоняя того, кто мешает. Черта самопознания останется важной частью лишь завтра. Но не сейчас. Сейчас, когда так феерически хорошо. Когда рубашка скользит по плечам, оголяя верхнюю часть рук, а воздух в легких похож на огонь. Еще немного. Еще совсем пару касаний, и все это станет каким-то превосходным сном. Периферия сознания держит невидимой нитью. Той самой, которой нет равных и которая неоднозначна. Сайнт. Именно он нить и граница. Он сознание и коматозное состояние. — Пи… — скулит по-детски Перт, откидывая голову назад — на спинку дивана. Он не знает, к какой цели идет старший, но даже не стремится узнать. Все очень просто — Перт доверят своему Пи настолько, что готов отдать душу и сердце Дьяволу взамен на вечное мучение от старшего. Просто на подсознательном уровне знает, что Сайнт не сделает больно. Слышится звук расстегиваемого ремня, и Перт зажмуривает глаза. Он чувствует, как языки стыда лижут сердце и щеки, заставляя их стать пунцовыми. — Ты не должен… Мы… Нельзя… — но дыхания не хватает, чтоб закончить хотя бы одну фразу. Обрывки гласных и согласных теряются в потоке тяжелого дыхания и борьбы с вздохами-стонами. — Посмотри на меня, Перт. — от неофициального обращения у младшего дрожат колени. Перт чувствует чужое дыхание около щек и губ, но боится открыть глаза. Отчасти этот страх оправдан, отчасти выдуман. — Я сказал, посмотри на меня. — четче и грубее. Приказ, от которого младший скулит вдвое больше. Это нечестно и несправедливо. — Не заставляй меня применять силу. — Распределение их мест не должно было быть таким. Перт почти насильственно открывает глаза и встречается с чужими. Чернота, от которой нет места и скрыться нельзя. Сайнт везде и сразу. Он окружает и заполняет каждую часть собой. — Не смей разрывать со мной зрительного контакта. — шепчет и касается пальцами чужого паха. Не делает больно, просто проводит подушечками сквозь ткань белья, следя за реакцией. Сначала закусывает нижнюю губу, потом плавно чертит узоры на линии челюсти, затем касается обожжённой кожи на ключицах и спускает ниже — к низу живота, оставляя почти незаметные поцелуи. Влажные следы от языка — заставляют дрожать от каждого нового прикосновения. Но апофеоз всего — зрительный контакт. Тот самый, от которого нельзя скрыть даже самые тайные желания. Сайнт, кажется, умеет читать мысли, проникая внутрь. Перт дышит рвано и громко. Пытается уравновесить сбитый пульс задержками воздуха и мыслями о чем-то другом. Но чернота не позволяет уйти далеко — всего лишь держит на поверхности, погружая с каждым вздохом туда, где глубоко и утонуть не стоит труда.       Сайнт не просто «плохой мальчик», он ядовитая субстанция, что отравляет жизнь другим простым появлением в ней. — Такой милый. — у старшего почти нет опыта в таких делах, и он делает лишь то, что позволяет делать чтение новелл и манхв. На практике все свои знания отрабатывает лишь сейчас, однако полагает, что принести удовольствие кому-то своего пола проще, потому как примерно знаешь где наиболее приятно. — неимоверно милый. — Сайнт не врет. Он взаправду считает своего Нонга очаровательным созданием с повадками героя. Нежный поцелуй чуть ниже пупка, и рука проникает под чужое нижнее белье. Перт упирается кулаками в диван, пытаясь отстраниться. Но не выходит — пальцы уже на стволе, плавно двигаясь сверху вниз. Кажется, младший даже не моргает, громко сглатывая. Но Сайнту мало этого. Мало увидеть, что он делает. Ему нужно довести до предела. — Пи… — Перт в очередной раз громко выдыхает и пытается отвести взгляд. Слишком тяжело и невозможно. Сайнт щурится и ухмыляется, проводя языком по тазобедренным косточкам и засасывая кожу там. Они позже расцветут лиловыми цветами, а увянут лимонными лепестками. Оставлять свою частичку, маленькую часть в укусах и поцелуях — самая прекрасная часть проявления любви. Той самой требовательной и ревнивой, которая есть у каждого. Его рука надрачивает медленно и плавно. Будто мучает и пытается что-то оттянуть. — Пи… — взгляд Сайнта приторно-ядовитый, вперемешку с яркой похотью, что плещется в глубинах глаз. Мало. Пальцы останавливаются на головке, следя за изменениями. Перт, кажется, перестает дышать, когда подушечка большого проходится по чувствительной уздечке. А после, слышится тихий стон, будто вырванный из контекста. Младший резко закрывает себе ладонью рот и всхлипывает. Теперь Сайнт не остановится. Стопроцентно. Старший ухмыляется и делает так еще раз, стремясь услышать нечто большее, чем сдавленные вздохи. Ему хочется большего — слышать то наслаждение, какое он пытается донести до Нонга. Видимо, младший еще не привык быть откровенным. Хватает несколько секунд, чтобы рывком приспустить штаны с бельем. Сайнт прерывает зрительный контакт и смотрит на чужой член. Он не удивлен, и размер у его младшего — небольшой. Однако Пи чувствует какой-то трепет и даже непоправимую мягкость. Это вырывается наружу, и об этом хочется кричать. Но когда он поднимает взгляд вверх — Перт уже закрыл лицо ладонями, не хотя смотреть на все, что сделает Пи дальше. — Я ведь сказал тебе смотреть на меня, Перт… — это звучит слишком мягко, учитывая, что ладонь старшего делает круговые движения по головке, заставляя при каждом нажиме дрожать чужое тело. — Смотри на то, что я хочу делать с тобой… и смотри на то, как сильно тебе это нравится. — младший старается загладить свой проступок, глядя на Сайнта сверху вниз сквозь щели между пальцев. Стыдливость все так же лижет щеки, а смущение — побуждает прятаться от всего, что происходит сейчас. Не увидеть этих глаз и не слышать звуков, которые издает он сам. Это ведь неправильно, а если точнее — абсурдно. Невозможность и состоятельность ситуации склоняют к мысли, что все это маленькая сказка. Когда зрительный контакт налажен, Сайнт слегка наклоняет голову и обводит языком головку, держа ствол ладонью. — Я хочу слышать, как тебе нравится это. — младший жмурится, но приоткрывает рот и тихо стонет. Сайнт медленно поднимается на один уровень с лицом Нонга и касается губами его тыльной стороны ладоней. — Посмотри на меня… — Перт послушно открывает глаза, и смотрит на старшего. — Видишь? Это все еще я, и ты можешь меня не смущаться. — Это смущает, Пи… Я ведь никогда… И ты тоже… — Перт путается в словах, чувствуя, что до невозможного напряжен и возбужден. Ему правда никто не дрочил до этого и, уже тем более, не делал минет. — И это просто… — Я хочу тебя поцеловать… ты позволишь? — Сайнт тычется носом в чужую ладонь, показывая преграду меж их губами. — Поцелуй ведь точно смущать не будет?.. — старший до безумия старается расслабить обстановку, делая то, что уже делал до этого. Перт доверяет и убирает руки, подставляя губы для чужого касания. И как только Сайнт целует, его ладонь обхватывает чужой член, начиная двигаться более активно, чем раньше. На что младший отдается громким стоном прямо в чужие губы. Этот разорванный поцелуй зависает в воздухе. — Не закрывайся от меня… Иначе я сделаю что-то куда более ужаснее, чем свяжу твои запястья вместе. — Перт послушно кивает, жмуря глаза и откидывая голову для поцелуев в шею. Сайнт повторяет то же, что и раньше — медленно, почти мучительно спускается вниз, проводя языком по изгибам чужого тела. На что младший отвечает слабыми вздохами, похожими на скулеж. Сайнт не любит оставлять все на полпути. Даже несмотря на первый раз и отсутствие опыта, он доведет своего младшего до оргазма любой ценой. Его язык почти послушно и почти правильно следит за собой по всей длине члена. Поэтому, когда он достигает вершины — из головки уже сочится небольшое количество предэякулята. На вкус Перт горький с привкусом лимонной цедры. Слишком сладко подчиняться подобному — его вздох срывается на громкий стон.       Сайнт не заглатывает даже головку — знает, что слишком непривычно и странно пока что для него самого. Однако, лижет так основательно и тягуче, что Перт сжимает кулаки, держа в них материал дивана. Ему хочется двинуть бедрами, чтоб еще раз и еще. Чтоб было так же приятно. В голове — неразбериха и Вселенский хаос, покрытый пеленой возбуждения. Персиковое смущение спущено на тормоза и отдается ярко-оранжевому возбуждению. Он покрывается алой влюбленностью и чувствует сладкую, почти карамельную патоку предоргазменного мандража. — Пожалуйста, Пи… — он просит сам не зная чего, измученно глядя сверху вниз. — Мне нужно… — Перт громко стонет, снова чувствуя язык на головке, что слизывает солено-пряные капли из щелки. — Пожалуйста… — снова и снова повторяет младший, отчего костяшки на его руках белеют от напряжения. Сайнту нравится это. Нравится видеть, насколько приятно Нонгу. Потому он пытается максимально ускорить затянувшуюся ласку. — Я… — Перт даже немного хрипит, громко сглатывая и напрягаясь, как струна. Его тело, кажется, ломает ровно в тот момент, когда наступает оргазменная сладкая судорога. Но даже после первой волны оргазма он не может успокоиться, чувствуя дрожь в коленях и приятное послевкусие после. Кажется, что все конечности рассыпались на миллионы искр наслаждения. Кажется, что Перта больше не существует — трещины страсти и влюбленности не соединятся в единое целое еще долго.       Теперь младшему еще более стыдно, чем было во время всего этого. Он закрывает глаза, осознавая происходящее так ярко и четко, как никогда до этого. Каждая секунда, кажется, запечатлелась на подкорке мозга, начиная с поцелуя и заканчивая стонами. — Тебе понравилось?.. — голос Сайнт тихий, но не осуждающий. Ему будто все равно, что только что произошло. Старший встал, идя за салфетками неподалёку на столе. Обычно и обыденно. — Перт?.. — но когда он смотрит на своего Нонга, тот, уже привычно закрыл лицо руками, даже не стремясь отвечать. Сайт уверен — щеки младшего горят, как маленькие сигнальные огоньки. — Что-то не так?.. — Это смущает… — говорит младший, зажмурив глаза. — Если я скажу, что мне никто и ничего не делал подобное до тебя, это будет странным?.. — Сайнт улыбается и садится рядом на диван, вытирая ладони, и некоторые капли спермы, что попали на шею. — Я скажу, что все в порядке, и мне нравится, что я сделал такое первый для тебя. Первый во всех смыслах что-ли… — Перт смотрит на старшего сквозь пальцы, чувствуя, как ладонь старшего вытирает его живот. — А еще я скажу… что ты выглядишь мило, когда смущаешься.       Перт лишь улыбнулся, отнимая руки от лица. Такая небольшая рокировка, кажется, заставила его по-другому думать о своем Пи. Поэтому он положил свою ладонь поверх чужой и улыбнулся, потянувшись за легким, почти мимолетным поцелуем.

***

Вечер сменяет ночь. Очи еле продрав, Если это любовь — то она взята на прокат! Не надо сладких слов. Зачем сходить с ума? Лучше тонуть в дыму, чем утонуть в твоих глазах. Jah Khalib — SnD

 — Ну что, ты готов? — когда План заглядывает в гримерку, Мин недовольно смотрит на свое отражение. Конечно, они это уже обсуждали и не раз. Кривые диспропорции их романтических свиданий — совсем не то, что хотелось бы видеть Мину. Но, вообще-то, ему нужно довольствоваться пока тем, что есть. План улыбается, и показывает большой палец вверх, побуждая младшего еще больше нахмуриться и придирчиво осмотреть себя. Прическа, лицо и даже маленькие складочки на синей рубашке должны быть идеально-правильными. Хоть этого и не требуют правила приличия. Только вот личный самоконтроль теребит изнутри слово «понравиться» и «лучше других» так сильно и больно, что хочется плеваться кровью от укусов. — Я пытаюсь быть самым лучшим. — для Плана это похоже на маленькое, но броское соревнование. Испытание на выносливость нервов, и укор в маленькую и бестактную манеру старшего одеваться. — Чтобы нравиться другим больше чем ты! — младший нервно смеется, поправляя ворот рубашки в десятый раз за пару минут. Кажется, у него уже дрожат пальцы. Потому как План сказал, что ждет этого вечера. Вечера, который они снова проведут вместе, смеясь, жуя попкорн в кино, или же где-то в кафе, заедая тяжелый день сладким. А может, они снова пойдут сидеть на мосту, там, где никто их не потревожит. Кажется, они танцуют словами на черепах чужого спокойствия. Осколки костей скрипят под каждой гласной и звенят пустотой под каждым согласным. Мину нравится тонуть в музыке, создаваемой этими октавами-слогами. Кажется, он может слушать мелодии Плана целую вечность. Начиная от веселой маленькой пьесы и кончая грустной философической сонатой. — Ты сейчас договоришься, что я передумаю. — С начала План хмурит брови, создавая вид грозности, но спустя минуту улыбается, глядя на Нонга в отражение. Он слишком устал от этой недели, и хочет провести вечер в компании своего младшего, который радушно соглашается на это. Уж лучше с ним, чем с Марком. План надеется, что эти двое почти не общаются. Потому что странное чувство внутри, никак ранее не квалифицировавшееся, раздражало даже больше чем сам Сиват. — Пожалуйста, собирайся быстрее, пока то место, куда мы пойдем не закрылось. — Пи осторожно подошел к Мину, цепляясь глазами за те движения, которые остаются чаще всего незамеченными. Младший осторожен и плавен. Он двигает пальцами слишком правильно и предсказуемо, однако даже в таких выученных движениях каждый раз можно уловить нотку новой эмоции. Грусть, радость, страх. Мин идеально говорит на языке тела не только в кадрах, касаясь Плановской щеки пальцами, а губ — губами. Миндальное касание заворожило настолько, что пришлось переснимать несколько раз. Но кажется, никто не был против. Сайнт что-то показывал на пальцах Сайнту и улыбался слушая серьезного младшего. А Марка вообще не было на съемках. В последнее время План чувствует нервозность находясь рядом с ним. И кажется это вполне взаимно. — А что, Пи, настолько обиделся? — Мин снова взялся пальцами за ворот рубашки. Наверное таким способом он снимает напряжение, передавая ток нервов по своим невидимым потокам в космос. — На правду ведь нельзя обижаться! — младший показал в зеркале язык, оценивая всю расслабленность ситуации. Они не были еще настолько близки, как в эту минуту. На самом деле они общаются уже больше двух недель, постепенно переходя те черты, которые разукрашены красным и белым мелом. Мину нельзя мечтать даже ускорить этот глупый затянувшийся процесс как бы не хотелось коснуться чужих губ вместо слов. Марк всегда контролирует и подсказывает, что не кажется таким неправильным. Младший не лезет в отношения, лишь слушает и помогает делать мини-анализы слов и взглядом. Потому что Мину хочется видеть то, чего еще нет. — Пи просто может сделать так! — План несильно схватился пальцами за чужое ушко, заставляя младшего послушно склонить голову. Мин подчиняется чужому авторитету и делает вай каждый раз, когда видит Плана. Потому что его нельзя не уважать. По-крайней мере так кажется Нонгу, который очарован и влюблен. — Маленький, непослушный мальчишка! — Пи пытается быть грозным и продемонстрировать силу возраста. Он не давит, но старается поставить себя в приоритет, даже не понимая, что давно на пьедестале чужого идеала и предела. Недосягаемого предела. Потому как, что останется, стоит достичь мечту? Горько-сладкая пустота. — Пи’План! — громко смеется Мин, почти незаметно касаясь чужой спины и топчась на месте. Каждая секунда касания схожа с аритмией. Нонгу не сложно дышать. Просто невозможно. — Я тоже много чего могу! — пальцы осторожно прошлись по ребрам, очерчивая их, прежде чем нырнуть под футболку и вернуться туда же. — Если не отпустишь — защекочу пока не попросишь пощады! — И это действительно похоже на реальную угрозу. И по коже старшего как от дуновения ветра стелятся мурашки. Это все из-за ледяных пальцев. И ни каплей больше. Но Плану не хочется отпускать младшего просто хотя бы из-за этого холода. Он смотрит в чужие глаза на уровне лица и пытается взять себя в руки. Они уже проходили это все и это не дорама. Просто глупое стечение совпадений. Определенно у Плана температура и ему срочно нужно попить. Мин считает в голове до пяти, но ничего не проходит. План не отталкивает, но и не прижимает к себе, побуждая продолжить. Лишь воспринимает все как должное. Их отношения должны включать в себя и такое, чтоб сцены с поцелуями не были настолько непривычны. Однако тонкая черта между «приемлемо» и «перебор» настолько зеркальна, что оба путаются в нитях умозаключений. План обвязывает обязательствами Мина, а Мин завязывает узлы чувств на Плане. Дыхание, что почти не слышно, отдается нервным пульсом на запястьях. — Забери меня отсюда. Не волнует куда. — бестактность слов, заставляет Мина закатить глаза, и посмотреть в сторону зеркала. Наверное, он наполовину ненавидит Марка. Но в то же время пытается собраться в кучу, чтоб наверняка понять причину его появления. — Ты ведь собирался домой с Пертом. Что пошло не так? — руки почти нещадно соскользнули с чужого тела, разрушая идиллию сладости. — Марк?.. — Мин резко нахмурился, оглядывая потерянного парня в зеркале. — Все в… — Просто забери меня отсюда. Плевать куда и насколько… Я не хочу… — он запинается, потому что голос дрожит. Как стекло от сильного удара. Марк сам дребезжит и готов рассыпаться в каждую секунду вздоха. — Мин… прошу. — Сиват не плачет и даже глаза не наполнены спасительной влагой. Говорят, когда человек не может заплакать — он слаб.       План щурится и смотрит на профиль Мина, пытаясь мысленно воззвать к его здравому рассудку. Они планировали провести этот вечер только вдвоем, без всяких мешающих факторов. Вдвоем, это значит только План и Мин, без Марков и всего такого, что может отвлечь. Всего такого, что отвлечет Мина от Плана. Кажется, работает, потому что взволнованный Мин теперь смотрит в ответ. Только вот глаза говорят о том, что старшему знать не хочется. Он отрицательно мотает головой, хмурясь теперь по-настоящему. Сурово и непоколебимо. Быть с Марком в одном месте — удручающе. — С ним что-то не так. — шепчет Мин, кладя ладони на чужие щеки. Он будто пытается вызвать такую ненавистную жалость. — Ты ведь хороший Пи… — он пытается давить на чувство долга и попрекает теми же словами, что вылетали изо рта старшего. Мин будто не понимает, что с тех пор много что изменилось и что вся концепция «хорошего Пи», так вовремя сложившаяся, была только для Мина. Наверно. — Вы ведь друзья?.. Я тоже ваш друг… — голос Марка не внушает уверенности во вменяемости и адекватности. Он глупо смотрит куда-то перед собой, но явно не на Мина с Планом. Его глаза — пусты. — Позаботьтесь о своем младшем. — он вздрагивает и явно пытается взять себя в руки, отгоняя что-то прочь. Едва ли не руками. Едва ли не в прямом смысле. — Знаешь, мы как раз собирались пойти в клуб. Я знаю одно хорошее место. Там отличные напитки и громкая музыка. — Мин приветливо улыбается и отстраняется от Плана. Ему хочется закричать, что они вообще-то туда не планировали идти и что он ненавидит громкую музыку. Все, что хочется Плану — схватить Нонга за рубашку и попросить не делать глупостей в лице Марка. Потому что…       Наверное, если бы не громкая музыка, у Плана просто бы нервы сошлись в нескончаемом потоке ярости и злости. На столе уже стоит несколько выпитых коктейлей, и есть даже парочка шотов. Марк хмуро смотрит в одну точку, не стремясь разговаривать. Однако его молчание — непредсказуемо замыкает уютность на замок, теряя его где-то в толпе танцующих людей. Они молчат так громко и долго, что у Плана начинает болеть голова. А еще он ощущает тонкую линию самозащиты, за которую так тщательно прячется Марк. — Все в порядке? — нарушенное молчание, кажется, мешает даже дышать. Мин закусывает губу и виновато смотрит на младшего. Словно просит прощение за то, что никогда не сделает сам. Но Марк не нуждается в извинениях. Он упрямо нуждается в прощении сам. Не плачет. Даже не всхлипывает и голос уже не дрожит. Сцены из жизни упрятаны за тоннами холстов из серо-льняного цвета. Потому что так проще и лучше всем сразу. Марк не должен плакать и сожалеть за то, что поступил когда-то неправильно или увидел то, что ему не предназначалось. Жизнь идет своим чередом, а он живет внутри своих иллюзий, оборачивая в плотную ткань любви. Марк думает, что убежать в себя, гораздо лучше чем убегать от проблем в общем. Их, рано или поздно, ведь нужно решать. Все его «нуждаюсь» необходимо упрятать вглубь потаенного сознания. Все его «люблю» — положить на самое дно глупых надежд. — Да, Пи’План. — младший кивает самому себе, следя за тенями на танцполе. Куча народа — самое лучшее времяпровождение, когда пытаешься побыть наедине. Ему нужен Перт. Он Перту нет. И убеждаться в этом из раза в раз — слишком больно. — Я абсолютно в порядке. — но интонация серо-черная. Мин вздыхает и щурится, пытаясь распланировать всю ночь. План заранее знает — Марк заберет его Нонга себе. Будто исполняя мимолетный каприз, который нельзя было запланировать раньше. — Не очень похоже. — Констатирует факты старший, демонстративно громко ставя стакан на стол. Он утопает в том самом чувстве, которое трактуется у всех по-своему. Плану не хочется регулировать себя, потому что он это делает постоянно. Улыбнуться там, обнять тут и отпустить где-то здесь. Он просто хочет побыть вместе с Мином наедине. Том самом тет-а-тете, который располагает даже мимолетные порывы стать искренностью. Наравне с этим есть Марк, который отбирает всю эту идиллию. Это не ревность. Точно. — Ты не думай. — отвечает Марк, окончательно допивая свой какой-то-по-счету-коктейль. — А верь тому что видишь. — предательский Мин все так же не сводит взгляда с Марка, будто тот вся его Вселенная. Будто все нити, которые они выстраивали в отношения разрушил Сиват одним долбанным щелчком. И это слишком делает уязвимым Плана. Недостаточно близок. Недостаточно важен. Просто — недостаточен. — Тогда зачем ты здесь? — градус опасности повышается, как и алкоголь в коктейлях, которые заказывает Марк Мину. — Видишь ли, это планировалась как встреча двух людей. — План шипит и хмурится, глядя вслед спине Мина. Какой очаровательный — услужливо ходит за напитками, видимо, пытаясь избежать разговора на серьезные темы. План не станет долго этого терпеть. Ведь противоречить самому себе — глупая, и необходимая вещь. Притягивать к себе, а потом отталкивать как надоевшую вещь это в компетенции Сайнта. Но только План, почему-то ведет себя куда хуже. — Свидание? — Марк саркастически поднимает одну бровь, облокачиваясь на спинку диванчика и глядя прямо в душу Плана. Это не смущает старшего. — Нет. — План пожимает плечами. Это не свидание. Они не планировали делать те штуки, которые обычно делают парочки, однако чаще всего они именно таким и занимались. Романтическая чушь выходила сама по себе, цепляясь за ситуацию, как утопающий за круг. — Встреча двух близких друзей. — Старший кусает щеку изнутри обдумывая все сказанное. — Тогда я отлично сюда вписываюсь, Пи. — Марк осторожно подсел к старшему, наклоняясь. — Мои отношения с Мином куда крепче чем твои. — младший нагло провоцирует. Плану сводит скулы от неопределенного состояния. Изначально, все не планировалось быть настолько ужасным. — С чего ты это взял? — Пи выдыхает через нос, окутывая себя запахом Марка. Его дыхание слишком близко к уху, а пальцы почти железно держат одежду. — Потому что целуется он очень даже не плохо. — Сиват демонстративно облизывает губы, призывно ухмыляясь. У Плана не хватает самообладания. Он резко разворачивает лицо в сторону, хмурясь и норовясь увидеть ледяную ложь. Стеклянную и холодную. Но младший не врет — слишком уж шальные глаза. — Ему нравится, когда кладешь пальцы на подбородок и касаешься языком нижней губы. — План закусывает губу и крепко сжимает зубы. Марк восхищен. — Мне не нужно знать таких подробностей. — голос со стружкой метала посыпает ядовитую смесь на сердце Плана. — Мы всего-лишь друзья. — сквозит ложью и самообманом. Но Плану так проще и лучше. — Я знаю, Пи. — радостно сообщает Марк, поправляя прядь чужих волос. — Вы друзья — это неоспоримый факт. Потому я тут точно не лишний. — План шипит и складывает руки на груди, как маленький обиженный ребенок. Таким План нравится Марку больше. Запутавшийся малыш, который отрицает то, что очевидно. Видимо, он еще не готов принять любую часть себя, как принял Мин. Кажется, что Мин принял не только себя, но и Плановы недостатки так же. Это ведь естественно — любить не только плюсы. — Так почему ты злишься? — чужие холодные пальцы проходятся по лбу и щеке. — С чего ты взял, что я злюсь? — наивно полагать, что это будет походить на правду. В попытках спрятать истину чаще всего и виднеется ложь. План выдыхает еще раз, и натянуто улыбается, издеваясь над своим «я». — Потому что Пи не выглядит счастливым. — Марк несколько раз тыкнул в чужую щеку, пытаясь достать до предела. — Все в порядке. — каждое слово, будто, выведено вязью или же римским капитальным. Каждое слово отбито с новой строчки и имеет свой вес. — Я счастлив. — Тогда, ты не будешь против, если я заплачу за свои коктейли немного странным образом? — Марк попытался заглянуть в чужие глаза, чтоб раз и навсегда убедиться в собственной правоте. Внутри него гуляет алкоголь и ветер боли, что приносит с собой поведение мудака. — Все они взывают к овечке, Пи. — шепчет младший, почти касаясь чужого ушка. — Но берегись, потому что каждая овечка рано или поздно выходит из тени. — План отпихивает Марка от себя, думая что если бы имел возможность убивать, то выстрелил бы прямо в чужое сердце. Промозглое и гнилое. Он бы сжал пальцами этот маленький отросток чувств и разбил. Потому что Марк не почувствует боль. Потому что Марк не знает что такое боль. — Перестань. — почти приказывает План, поправляя свою футболку. Уровень неловкости зашкаливает в районе бесконечности. — Мне плевать. — пальцы, кажется, становятся свидетелями лжи, слабо хватаясь за край стола. Это ведь все отчасти и почти правда. — Делай, что хочешь.       Марк удовлетворенно улыбается, все так же не смея отстраниться от старшего. Кажется, ему хочется слиться с ним. Стать одним целым. Его глаза почти закрыты и внимательно следят за чужой мимикой. Это архилосжно и почти нереально. Когда Нонг сидит и смотрит так, будто изучает под большой лупой. Плану почти не хочется дышать.       Мин приходит так же неожиданно, как и сменяется музыка. Теперь это что-то лирическое с отзвуками маленьких басов. Марк не меняет конфигурацию их отношений между друг другом, лишь отстраняется от уха, не сводя глаз с чужого напряженного тела. — Я принес, как ты просил… — Мин садится, почти прилипая к Сивату телом. — Надеюсь… — но он не договаривает. Просто лицо Марка не позволяет говорить что-то кроме пары фраз. У него язык прилипает к небу, а стаканы почти падают из рук. — Спасибо, Пи. — Нонг закусывает губу и осматривает Мина снизу вверх, глазами застревая в складках рубашки и расстегивая пуговицы. Его глаза почти делают все это, пальцами прохаживаясь по собственному колену. Плану хочется разозлиться и опрокинуть на эту пару все коктейли со стола. Красные блики неправдоподобно очерчивают чужой профиль и тонкие запястья. — Марк думает, что ты самый лучший Пи для него. — Мин улыбается так ярко и беззаботно, будто это не похоже на флирт и чистосердечные подкаты. Все в порядке настолько, что Плану неловко даже смотреть на эту сладкую игру. — Всегда рад, Нонг. — План следит за тем, как чужие пальцы нежно поглаживают щеку Марку, и ерошат послушные волосы. Как маленький ребенок, который принес массу удовольствия просто улыбнувшись. Только вот Марк не хороший мальчик, он лишь притворяется им, скрывая какую-то черную сущность внутри. План встречается взглядом с глазами Нонга и хмурится. Ему хочется кусаться. — Ты уверен, что все в порядке? — Мин кидает мимолетный взгляд на телефон, видимо получив там смс-ку от Марка. План чувствует серую ненужность в нижней части легких. — Может… Марк кладет палец на чужие губы, призывая замолчать и не портить такую интимную обстановку разговорами о том, что и так разбило. Он искоса поглядывает на самого старшего, оценивая всю напряженность. Ему нравится это. Нравится натягивать чужие нервы как тетиву лука. Нравится издеваться и задевать за то, что так тщательно пытаются отрицать. Ведь Марк глядит в суть вещей и этим с Ганом они похожи. — Ты поругался с Ганом? — пытается проникнуть внутрь этого пластикового шара План, все так же не отводя глаз от пальцев Мина на чужой уже шее. — Или с Пертом снова что-то не поделили?.. Вы такие забавные вдвоем… Прямо как парочка. — наверное, это и стало отправной точкой. Наверное это и снесло все запреты, ставя указания на тот путь, который сделает больно другим. План не виноват в том, что любит делать предположения. План вообще ни в чем не виновен. — Знаешь, Пи. — говорит Марк, почти сливая голос с музыкой. — Любить — это больно. А любить не взаимно — больнее вдвойне. — План громко сглатывает, даже не замечая как Марк оказывается сидеть на коленях Мина. Сиват — нервирует. Но Мин, кажется, совсем не против, облокачиваясь на спинку диванчика и следя за чужими движениями. Марк не ерзает и даже не обнимает парня. Лишь сидит сверху, гипнотизируя. Пытаясь отвлечься План утыкается взглядом в напиток, а когда поднимает голову эти двое — целуются. В темноте бара это похоже на самый глубокий поцелуй из всех, что видел План. Его нервы окончательно сдают позиции и вся система ломается, разрушая спокойствие. Он вскакивает с места и говоря что-то о «нужно освежиться» теряется в толпе. — Я потом переведу деньги за напитки на твой счет… — шепчет Марк, отстраняясь от чужих губ, к которым почти не притронулся. — Забудь, — Мин улыбается, облизывая губы. — Твоя помощь стоит куда дороже чем парочка коктейлей. — До возвращения Плана, они успевают выпить еще по нескольку слабоалкогольных напитков, не стремясь обсуждать то, что написал Марк. Просто Сиват сам этого не хочет, пряча себя под маской радости. Он трещит под каплями алкоголя и сладких конфет. Он ломается, но пока еще держит марку счастья. Будто его не задело то, что не увидел и не зацепило то, что он прочувствовал. — Отдыхаете? — голос Плана слишком неожиданно нарушает маленький придумай рай. — А я привел своего друга. У нас же тут… дружеская встреча. — Марк с начала пытается улыбаться, потому что надеется, что это кто-то, кто не будет представлять интереса, что Плана можно продолжить терроризировать. Но все меняется, стоит им обоим поднять головы. — Добрый вечер, — вежливо обращается Ган, садясь почти рядом с Сиватом. — Ты не отвечал мои сообщения и звонки. Ты ведь знаешь, что этого нельзя делать? — Мин вперивается взглядом в Плана, но тот лишь невинно пожимает плечами, делая вид, что все в порядке. — Я думаю, что тебе пора домой. Ты очень устал. — Но Марк молчит, не стремясь ни соглашаться, ни спорить. Он лишь переплетает пальцы с пальцами Мина и Мин ощущает, что младший боится. Потому что его ладони холодные и дрожат. — Пи’Мин. — вдруг жалобно произносит Сиват, прижимаясь плечом к его плечом. — не отдавай меня ему… Я не хочу… Пожалуйста. — кажется, еще пару секунд и он расплачется. Оттого, что кованная хватка Гана уже находится на его колене. — Не надо… — Мин испуганно вздрагивает и перевод взгляд на Плана, который как непоколебимый стоит около их столика. — Видишь, как сильно Пи’План заботится о тебе? Он позвонил мне и попросил приехать за тобой! И я вижу, насколько ты неадекватен. Поехали домой. — в голосе нет заботы — лишь серебряная сталь, что больно бьет по рукам. Марк вздрагивает и складывается впечатление, что его запугивают каким-то странным и непонятным образом. Но План все так же непоколебимо стоит на своем, принуждая к этому и Мина. Он будто заставляет подчиниться своей воле. Такой же бессердечный, как и Ган. — Так будет лучше, Мин. — говорит План, подходя к своему Нонгу с другой стороны. — Видишь, я ведь заботливый Пи, и лучше знаю кому и когда лучше всего остановиться. — Марк смотрит почти болезненно на старшего. — Отпусти его прямо сейчас и ему будет лучше уже завтра. — Ган пальцами поднимается к чужому бедру и локтю. Ган злится, пытаясь держать себя в руках. Он не позволял Марку вести себя настолько безрассудно и эгоистично. Ему нужно показать ограниченную зону действия настолько, чтоб понимал и не смел ступить за ее границы. — Иди домой, Марк. — почти шепотом произносит Мин, оглаживая чужую щеку. — Они правы. Так будет лучше. — Марк ощущает как последняя нить надежды на лучшее будущее обрывается прямо сейчас. Ган, улыбается, притягивая младшего в свои объятия. Безвольный — именно таким он и нужен. Чтоб не смел.       Но когда эти двое исчезают в толпе людей, Мин ощущает горькую вину на уровне горла. Будто острый нож к сердцу. Ведь Марк просто хотел поддержки и помощи. — За что? — он прямолинейно стреляет вопросами в Плана, не боясь поругаться. Мин уже сам всерьез запутался в том, что происходит между ними. Отчасти его держат на поводке, а отчасти он сам является руководителем ситуации. Потому что План ни разу не сказал «нет» на их мягкие объятия и долгие смотрелки глаза в глаза. — Потому что я хороший Пи, — как отмазку отвечает План, улыбаясь. Он не чувствует вину, и не понимает, почему Мин этого не разделяет. Ведь после того, как ушел Марк, он даже не улыбнулся. — И так правда будет лучше для всех. — теперь кажется старший оправдывает сам себя. — Ни капли. — Мин смотрит на собственные колени, даже не стремясь встретиться взглядом со своим Пи. — Все стало только хуже. — Ты в него влюблен? — План щурится и садится ближе к Нонгу, стремясь попасть внутрь чужой головы. — Если нет, то что не так?.. — Я хороший друг. А хороший друг, это куда глубже чем Пи. — младший резко смотрит в глаза Плана, будто пытается оттолкнуть и построить невидимый барьер. — А ты совсем этого не понимаешь. Ты ужасный Пи. — План начинает злиться и резко притягивает Мина к себе за затылок. Их лбы больно соприкасаются. — Не смей. Слышишь? Не смей такого говорить обо мне! Если я не хочу чтоб ты целовался с Марком, это не показатель того, что я ужасный! Неужели ты не понимаешь? — горький шоколад слов, бьется в чужой черепной коробке, как маленький мячик для пинг понга. — Неужели ты все еще ничего не понимаешь? — Пи… — шепчет Мин, глядя в чужие глаза. — Пи хочет чтобы Мин целовался только с ним?.. — План не отвечает, но и не отрицает. Сейчас бы сказать что все это глупость, но План не может. Он не может пошевелиться, чувствуя чужое дыхание на своих губах. Это слишком даже для него. Ему нечем оправдывать себя и свои несбывшиеся слова. — Если Пи скажет сейчас «да», то Мин поцелует его и будет целовать до тех пор, пока Пи не скажет стоп. — Я хочу на пляж. — говорит План вместо этого, отпуская руку и отстраняясь. Мин виновато опускает лицо, — И напиться. — это летит вдогонку и едва не убивает. — Давай купим много алкоголя и поедем на пляж?.. Я устал. — Это слово разбивает на маленькие песчинки. Мин рассыпается вслед за прекрасными словами и атмосферой взаимности. Капельки пота, что скользят по шее освещаются темно-синим с проблесками бардового. У Мина болят глаза и голова. А еще сложно дышать, когда План касается его колена и смотри умоляюще-нежно. Наверное, он уже видит, закрыв веками глаза, тихое море с ласковым ветром и мягкий песок, что топит в своей предрасположенности к любви. — Мы ведь поедем на пляж?.. — План стоит на своем, даже тогда, когда впрок оступиться и упасть. В объятья Мина. Вообще, у него ничего нет в голове. Звенящая чернота, что обволакивает похлеще космоса. Темнота, что чернее зрачков и шоколада с 99% какао. Чернее чем море в ночную погоду. — Неужели ты не понимаешь?.. — наверное море сейчас гораздо необходимее, чем воздух вообще. Мину кажется, что План вьет из него паутину. Ловко подчиняет себе и заставляет забыть обо всем что было. — Но до ближайшего пляжа ехать пару часов, Пи. — Мин взывает к остаткам здравого ума, стремясь перевести разговор в что-то более адекватное и актуальное. Но План стоит на своем, упрямо мотая головой и говоря «пожалуйста» после каждой чужой реплики. — Хорошо… тогда я вызову такси.       Но даже по дороге на пляж План не успокаивается, запивая свою трусость некрепким алкоголем. Мин молчит, и лишь внимательно следит, чтоб его Пи не наделал глупостей. Он даже радушно предложил свое плечо, улыбаясь чужим бредням. План не может говорить что-то целесообразное и предпочитает жаловаться на то, какой тяжелый мир, и как сильно он устал от сцен. Он даже успел рассказать о том, как привлекают его поцелуи с Мином и как сильно раздражает Марк. Но все в пределах разумного. Маленький треп и очаровательные касания к чужому лицу — лишь малая часть того, что хотел бы позволить себе План и что позволял Мин. — Неужели ты так ничего и не понял?.. — Пи повторял эту фразу как маленький мальчик, который узнал что-то, что нельзя забыть. Что-то важное и до боли необходимое. План засыпает на чужих коленях. И просыпаться он сразу не хотел. Не смотря на то, что Нонг почти грубо пихал его под ребра, побуждая, хотя бы, открыть глаза. — Пи, только не говори, что ты решил поспать на пляже? — Мин навис над почти бездыханным телом Пи. — Возьми себя в руки! — он осторожно приложил мокрую ладонь к чужим щекам и лбу. — Эй, если ты сейчас же не проснешься — мы поедем домой. — кажется, угроза подействовала — План почти нехотя разлепил глаза и пустотой уставился на младшего. — Ой, не веди себя как старший! — он недовольно выпячивает губу и почти не падает с шезлонга, на который так мило отнес его Мин. — Я хочу спать и… — Мы приехали на море! — напоминает младший, не давая уснуть. — Ты захотел сюда сам! — План недовольно сел, зевая и потирая больные красные глаза. — А зачем мы сюда приехали? — Пи осматривает пустой пляж, и с вопрос утыкается в Мина. — Тут немного холодно… Нонг, ты куда меня привез? Я хочу домой! — Мин недовольно закатил глаза и кивнул, вознамериваясь снова вызвать такси. — Да шучу я… — Пи громко засмеялся, вскакивая на ноги. На секунду он чуть не потерял равновесие, но вовремя облокотился на чужое плечо. — Я хочу искупаться… Или же побегать по волнам. Нонг, — он резко развернулся к Мину. — Я хочу чтоб ты побежал со мной!.. — он переплел свои пальцы с чужими, сжимая их. — Нет, Пи… — Мин осторожно взял в свои руки чужую ладошку. Пальцы Плана до безумия холодны. — Я устал… И больше не стану за тобой бегать. — повисла пауза, больно считая секунды в висках. План громко сглотнул и выпутал свою руку из чужих пальцев. — Тогда… Я сделаю это все сам. — Мин пожал плечами и уселся на шезлонг улыбаясь одной из своих мягких и неравнознчных улыбок. — А ты сиди тут один! И скучай! Вот! — План почти обиженно развернулся и быстро засеменил в сторону моря. С начала ему хотелось обидеться, потом закричать, а позже, когда ноги коснулись холодного моря, плакать. Он чувствует на своей спине чужой пронизывающий взгляд и закрывает лицо руками, стирая слезы. Это несправедливо. Он всего-лишь План, который не заслуживает всего этого. Он просто План, который хочет быть собой. Собой вместе с Мином. Пи всхлипывает еще раз, все так же стоя по щиколотку в воде. Но Мин правда не пошел за ним. Он всего-лишь наблюдает издалека, подбадривая той самой мягкой и яркой улыбкой. Это мазохизм. Для них обоих. План всхлипывает громче и вытирает слезы, оборачивается. — Ну и не надо за мной бегать! Я, может вообще этого не хотел! — у старшего уже болит горло и саднят легкие. — Вот и бегай за свои Марком, как маленькая собака. Неужели ты не видишь, что… — План снова всхлипывает, но Мин сидит и внимательно следит за свои Пи. Это чистосердечное издевательство над чужими нервами. — Ты мне вообще не нужен! — Мин кивает, кусая поочередно губы. — И я… — План делает шаг, еще один, направляясь к свету и Нонгу, который ведет себя как самый последний мудак. — Когда вижу тебя и Марка… — снова послушный кивок. За их несколько свиданий, вечных переписок и смс-ок Мин стал такой необходимостью, что даже его малейший отказ причинял физическую боль. Непременно чтоб рядом и постоянно. Чтоб касался пальцами или просто цеплял взглядом. Это ведь глупая привычка. — Почему ты такой… — теперь их разделяет меньше половины, но Мин все так же сидит. — Ох… Ненавижу все это! — он подходит почти вплотную и тянет парня за плечи, побуждая встать. — Я хочу сказать тебе это в лицо. — Нонг встает и пожимает плечами. Все что происходит между ними — необъяснимо в уме Плана. Он взаправду не знает зачем, и почему так себя ведет. Просто, чтоб не умереть, подстраивается под свои жизненные необходимости. — Сказать что?.. — План различает в Мине оттенки Тина и его мудачную манеру поведения. Тот просто понимает, что уже на крючке. — Да. — но ничего не происходит. Мин все так же смотрит на Плана, даже не улыбаясь. И План понимает, что на словах все не закончится. Это лишь начало его мучений, которые начал он сам. Но у Плана нет сил сопротивляться. У него до сих пор болит голова. Он лишь притягивает Мина за рубашку и целует. Горький алкоголь все еще в чужой крови и Мин почти удивленно открывает рот, впуская чужой язык. Это все не на самом деле. Но руки Плана вполне реальны и грубо хватают чужие пряди на затылке. — Да, Мин… — шепчет он чуть отстранившись от чужих горячих и влажных губ. И Нонгу не следует говорить дважды — он сам уже целует мягкие, такие желанные губы. Это длится почти вечность. И потому ноги Плана уже на чужих бедрах, а сам он, почти задыхается от аромата Мина, что почти везде. — Ты что-то сказал про Марка? — План почти равнодушно повис на Мине, обнимая того всеми конечностями. — Забудь… Пожалуйста. Мы с ним только хорошие друзья. — Тогда, в кого он влюблен? — Мин осторожно садится на шезлонг, все так же не смея отпускать от себя Плана. Ветер почти невесомо шевелил море. — Только не говори никому… Потому что я не хочу чтоб Марк был убежден в моем неверии ему. — План в ожидании смотрит, а чужие глаза. — Это Перт. Марк уже некоторое время влюблен в своего друга. — План задыхается. Потому что неожиданно понимает.       Понимает, что их всех обвели вокруг пальца.

***

      Марк тихо следит за тем, как человеческие силуэты проскользнули мимо. Такси, в котором они ехали к нему домой, ехало с максимально допустимой скоростью. На нем гановская кофта, чьи рукава почти закрывают ладони. Но ему ни капли не тепло. Напротив — худое тело дрожит от каждого вздоха. Даже неровная дорога не кажется настолько раздражающей. — Я не знал, Марк. — Гану ни капли не стыдно. Наоборот, все его линии переплетались плотным кольцом около Нонга, крепко-накрепко оставляя в коконе. Ему нравится видеть чужую боль и покрывать белоснежную паутину все новыми и новыми цветами. Черный, синий, красный. Тут нет место жизни и яркости. — Я не знал, что там будет Перт. Когда мы выходили с Планом, Сайнт оставался один. — он пытается провести ладонью по чужой щеке, но Марк резко уворачивается все так же следя за размазанным пейзажем за окном. Королева драмы может грустить даже тогда, когда на улице светит солнце. Но Марку плевать что за окном. Ему просто хочется побыть одному, или же плакать. Но слез нет. Внутри него пустота, которую не исчерпаешь литрами горьких слез и не залатаешь глазами, что будут болеть от рыданий. То, что внутри — так и останется там, переполняя полноцветное море. — Я не виноват, что меня позвал к себе режиссер! — Ган хмурится, глядя на чужую макушку. Марк неприветливо тих. И, кажется, старший немного перегнул палку, провоцируя. Он ожидал подобной реакции, но никак не думал, что Марк пойдет решить свои проблемы — целуясь с Мином. Такого злого Плана, Ган не слышал давно. А если точнее — никогда. Кто бы мог подумать, что этот славный Пи все-таки будет покорен. А если даже и нет, то на сто процентов отлично сыграл роль ревнующего бойфренда. Режиссер останется доволен. — Заткнись. — подает голос Нонг, ставя непреодолимый барьер. Ледниковый период, наступивший в тот момент, когда маленький Марк увидел то, что нельзя было видеть, теперь затвердевал и распространялся по всему сердцу младшего. Каждый рано или поздно ответит за свои поступки. Последствия — единственная вещь, которую не отменяет даже судьба. Но Гану все еще не стыдно открыть глаза своему маленькому другу на весь спектакль. Он радушно приоткрывает алую завесу, что тяжелым камнем едва не падает вниз. Но пока еще никто не заметил того, что за ними подглядывают. Никто не заметил Гана.       Спровоцировать Сайнта на такой глупый поступок — легче простого. Сыграть на каких-то маленьких желаниях, взять на слабо, надавить на слабости. План даже не слушал их, внимательно переписываясь с кем-то в мессенджере и улыбаясь как маленький глупый мальчик. Этого тоже нужно держать в кулаке и у Гана есть свои способы справиться со всем этим. Со всеми, кроме Марка, который непривычно тих и смотрит в серое окно такси. — Хочешь, закажем что-то вкусное?.. Думаю, у тебя… — Нонг никак не реагирует, все так же отвергая то, что предоставляет Ган. Ему не нужно этого всего. Неужели все еще непонятно, что все сердце принадлежит лишь одному. Одному тому, кто так бесстрастно его разбил, не стремясь собирать заново. Обладать тем, что не принадлежит тебе — искусство зависти. Отчасти, Марк завидует Сайнту. Тот может касаться чужих губ и чужих рук. Может чувствовать его тепло и вкус. — Я устал, Пи… — Ган вздрагивает — упрямый Марк никогда его так не называл, предпочитая переходить на ту фазу, когда официальность — лишь для камер. Марк злится и пытается сделать вид, что не все равно. Но сейчас — все точно не так, как хотелось Гану изначально. У него поникшие плечи и взгляд где-то между плохо и плохо. Он витает в собственной фантазии, где нет Перта. Там только лишь пустота, которая отнимает даже то, что было. — Я ничего не хочу. — внутри Марка черная комната, наполненная серым, едким дымом. Внутри Марка боль, что пытается найти воплощение. — Тогда. — Ган почти болезненно следит за своим маленьким Нонгом. — Я уложу тебя спать и буду рядом, пока ты не уснешь. — весь запал внутри Марка растаял стоило Гану появиться в пределах клуба. Просто потому что Ган был там и он так же все видел. Просто потому что Ган был прав, а Марк так пытался в это не верить. Кто угодно, но только не Перт. Даже если большая часть верила и не была разочарована, то самое горячее, что любило, дробилось на осколки и трещины. Оно ныло и болело, разделяя Марка на до и после. — Оставь меня в покое. — Старший хмурится и смотрит вперед, через стекло водителя. Они уже почти на месте, а сдвигов в лучшую сторону все не было. Наверное это все алкоголь внутри Марка и его ослиное упрямство. — Я почти ненавижу тебя. — Ган знает, что это отправлено неизвестному получателю. Тому самому, кто никогда не найдет свое воплощение в реальность. Может это что-то отчасти Гана, а может и даже треть от Марка. Это что-то среднее и ничего в итоге. Это что-то черное и мутное, но в то же время ярко-красное и спелое. Потому что происходит прямо сейчас. — Хорошие Пи беспокоятся о своих Нонгах. — Ган кладет руку на чужое плечо, хватаясь в него тяжелой, даже грубой хваткой. — Я не твой Нонг, и не нуждаюсь в твоей помощи. — Марк не истерит, однако голос не похож на его привычный. Он не спокойный, а взвинченный как на пике какой-то горы. Но он впускает Гана в свою квартиру, все так же молча следя за тем, как старший разувается. Просто Ган знает, что разочаровать и надавить на своего младшего — ничего не стоит прямо сейчас. — Пошли, я свожу тебя в душ. — Марк послушно следует, даже не стремясь передвигать ногами. Безразличие и апатия, что напали неожиданно заставляли тело Нонга забить на то, что нужно жить и что-то делать. — Почему?.. — задает он вопрос, следя за чужими руками, что осторожно снимали с него одежду. Пи хочет быть нежным. Пи любит быть нежным. Ган поднимает лицо и с вопросом заглядывает в чужие глаза. — Почему в новеллах так все хорошо и все счастливы? — как для пьяного у Марка очень даже хорошо соображает голова и он может говорить связные предложения. — Неужели никто-никто на нашей земле не заслуживает такого вот счастья? — Пи снимает сначала кофту, а затем футболку, которая немного влажная от какого-то по счету коктейлю. Ган уверен Марк уверен в том, что пьет, но совсем не знает что делать. — Потому мы и любим книги, покуда там есть то, что нам недостижимо. — развивать философскую мысль — глупо. Все и так знаю, что сказанное это неопровержимый факт. Ган кидает одежду куда-то в сторону, надеясь, что позже Нонг не будет ругаться. — Если бы каждый имел свою осуществившуюся сказку, то зачем были бы книги? Зачем бы люди грезили о важности любви? Зачем им было бы нужно думать о чувствах кого-то другого? — тонкие пальцы расстегнули пуговицу и ширинку на чужих джинсах. Кажется Марку совсем все равно что с ним делают. Безразличность, окружавшая теперь, побуждала становиться апатичным овощем. — Если бы мы жили в сказках, то не были бы людьми. — Ган присел, спуская чужие штаны до щиколоток и побуждая младшего выпутаться из штанин. — Пожалуй, примешь душ в белье. Шум воды, кажется, немного остужает голову и Марк безразлично кивает, подставляя лицо и голову под горячие струи. Ган радушно обливает его тело. Эта забота кажется отвратительно милой. Но Пи удовлетворен тем, что делает. Ему мало за кем приходилось заботиться, и теперь этот очаровательный Нонг, как маленький ребенок нуждается в нем. — Неужели любить кого-то, и ждать взаимности — самая лживая вещь на свете? — Марк снова подает голос. Весь его запал растаял, когда Ган пересек черту и решил, что младший нуждается в излечении. Но Перт не болезнь. Перт — внутренность и сердце. И от этого избавиться равносильно смерти. Но Марк упрямый. Потому что так сказал Ган. — Неужели, я настолько ужасен, что меня нельзя любить? — Ган хмурится и выдыхает. Этому ребенку невдомек, что правильность человека не исчисляется количеством любимых людей, или «спасибо» за каждое дело. Правильность это нечто большее и можно любить даже самого ужасного человека, просто потому что любишь. — Ты так не думаешь?.. — Ган лишь хмыкает и резко понимает лейку, отчего струи направляются в чужое лицо. Марк жмурится и смеется. Некоторые капли падают прямо в рот, и от этого становится еще смешнее. — Ты идиот… — произносит Марк как неоспоримое доказательство, и закрывает лицо руками, не переставая звонко смеяться. Может быть и Ган согласен с этим. Но вот слушать все притязания чужого сердца — явно больше не намерен. Наверное, отчасти, это ранит и его самого. Потому как он уверен — Марк достоин куда большего, чем любить и страдать от не взаимности. Любовь-на-вечно не подходит для израненной души младшего. Потому он продолжает мыть чужие волосы и улыбаться тому, как мягко воспринимает его заботу Нонг. Обычно мрачный и замкнутый, он никому не позволял касаться себя, тем более видеть в таком полуопущенном состоянии души. И это приятно теплит черное сердце и чернильную грязь. Марк не открывает глаз и ежится, когда выключают воду. Руки Пи неимоверно нежные и заботливо вытирают его тело. Ему хочется плакать, и каждая частичка тела напряжена как тетива лука. Но слез нет и уже болят скулы от перенапряжения нервной системы. — Знаешь. — неожиданно подает голос Ган, — думаю тебе нужно признаться Перту. — его ладони остаются на чужих щеках, а взгляд опущен в пол. Марк в удивлении смотрит на старшего, ероша волосы полотенцем. После душа правда стало лучше. — Зачем?.. Я не настолько… — у Марка нет слов, чтобы описать свое внутреннее противоречие от предложения. Он не любит унижаться и не любит причинять себе боль. Его садомазохизм остановился на моменте подглядывания за чужих минетом. Он уже все сказал в тот момент, когда врезался спиной в Гана и ощутил ненависть просто за то, что судьба несправедлива с ним. Молчание говорит куда больше, чем тонны слов в красивых рамочках и оформлениях. — Просто не настолько. — Если этого не сделаешь ты, то сделаю я. — А вот это — угроза. Марку невдомек как и зачем может сделать Ган, но факт остается фактом — он может это сделать. И реакция Перта будет куда хуже, чем если бы Марк сказал это сам. — Позвоню ему прямо сейчас и скажу. — Младший чувствует страх и боль одновременно. Пи крепко держит лицо, не позволяя отвести глаз или же хоть как-то отвернуться. Прямолинейность попадания выбивает воздух из легких. — Не приказывай мне. — односложно и грубо. Каждое слово, как маленький стежок на похоронном одеянии. — Это не приказ, Марк. — оперативность старшего заставляет следить за каждым словом как намагниченный. — Это просьба. — Младший молчит, а потом смеется так, что начинают дрожать пальцы от боли. Его нервы сдают с каждым вздохом и выдохом. Состояние абсурда и игры с ним так похоже на сон. Иллюзию, которую так часто он разыгрывал во сне. Кажется, Ган забивает последние гвозди в его гробу или же поджигает спичку для сожжения тела. — Я… нет. Я не готов. — панически говорит Марк, отпихивая старшего от себя и выходя из ванной. — Я не готов терять себя и его окончательно. Ты ведь понимаешь? — он истерически разводит руки в стороны, нервно дергая плечами. Каждый шаг — эхо шагов и терпкий вкус поражения. Он знает. Они оба знают что все это не приведет ни к чему хорошему. Но следуют к гибели одного, потому что «так будет лучше». Ган чистокровный убийца. Как питон — гипнотизирует и направляет. Вроде, жертва сама виновата в своей опрометчивости, но организатор — остается не при делах. Так всегда. Так постоянно. — Ты все понимаешь! — Марк не кричит — просто не хватает сил на это. Он скидывает полотенце с себя и ерошит мокрые волосы пальцами. Хочется сделать так больно, чтоб забыть о той боли, которая была. Но это не вариант. Он серьезно устал от того, что запутался. — Я понимаю. Но так будет лучше. Для тебя самого. — Ган облокачивается на косяк двери в ванную и осматривает младшего с ног до головы. Он очень похудел. Но наверное все дело в диете или чем-то подобном. А может нехватка времени на заботу о себе дает знать. — Тебе будет легче и проще. Забыть. — Замолчи. — перебивает его Марк закрывая лицо ладонями. — Не говори что ты все знаешь, когда ты ни черта не смыслишь в этом! Терпеть не могу ложь. Терпеть не могу, когда, пытаясь помочь, делают еще хуже. — Он едва не психует. Потому что снова не может сопротивляться. То, что говорит Ган — всегда отравляет его мозг и сердце. То, что говорит Ган — руководит им. — Убирайся! Я ненавижу все это! Убирайся! — Марк обхватывает голову руками и пытается взять себя в руки. — Я считаю до трех. — подытоживает Ган, громко начиная отсчет.       И у Марка просто нет иного выхода. — Ты ужасен. — говорит он сиплым голосом, садясь на кровать и держа в дрожащих пальцах телефон. Они знают, Перт — в быстром наборе и первый в списке важных. Только вот позвонить — не хватает сил. — Ты самый ужасный среди всех, кого я знаю. — наверное Марку необходимо уже создавать хит-парады тех, кто раздражает и бесит. Но даже там Гану будет мало места. Ему нужно все пьедесталы, включая второе, третье и гран-при. Он грозно захватывает территории и подчиняет себе. Даже счеса. Мрак знает, что умрет если скажет: «Я люблю тебя». Но подчиняется. Потому что отчасти настоящий суицидник. — Я жду, Марк. — Ган отравляет. Он течет по венам и ставит на колени. Определенно у младшего Стокгольмский синдром.       Сиват почти неправдоподобно набирает номер и ставит на громкую связь. Ему кажется, что он в коме и все происходящее — всего лишь плод воображения. На самом деле ничего этого нет. Все это — лишь задание, которое необходимо выполнить, чтоб проснуться. Но голос Перта реален, а взгляд Гана — ощущается почти физически. — Прости Пи. — виновато произносят на той стороне. — Я просто… Я хотел позвонить и предупредить, но не смог. — куча-куча-куча слов совсем не похоже на Перта, который говорит размеренно. — Это все… — Я хочу сказать тебе кое-что Перт. — голос Марка начинает дрожать. — Пожалуйста, выслушай это не перебивая меня. — Ган кивает, садясь рядом с младшим. — Это важно, потому что касается… — каждое слово, будто, обжигает. — Это произошло давно. И я правда… Не знаю. Я не понимаю как это вообще могло произойти, Перт! — повисает пауза, которую никто не смеет нарушить. — Это все само собой. Ты ведь знаешь. — Марк всхлипывает, но слез нет. Просто реакция организма. Его тело дрожит. Ган видит это. — Знаешь, как это получается… Наверное, ты возненавидишь меня за это. Потому что это предательство. Это такое большое предательство с моей стороны, Перт. Я не хотел. Клянусь всеми богами, Перт… — первые капли как маленькие осколки стекла скатились по чужой щеке. — Я… Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, что умираю каждый раз, стоит тебе коснуться чужой щеки или губ. Я так сильно люблю тебя, что ненавижу себя за то, что разрушаю нашу дружбу этими словами. Я так сильно люблю тебя, что… — Марк замолкает, стирая слезы. Он чувствует как начинает всхлипывает и как истерика, рожденная внутри, медленно приближалась к горлу. — Я не требую ничего в ответ. Просто ответь мне. Ты любишь… его?       Перт молчит почти минуту. Марк кусает губы и еле сдерживает себя, чтоб не начать плакать в трубку и не упасть в чужих глазах окончательно. — Я не хочу тебе врать Пи… Прости… Я… — Но Ган выключает телефон и ставит его в режим полета. Потому что сказано уже достаточно и большего не нужно. — Видишь? — сипит Марк, вытирая слез и успокаивая истерику внутри себя. Все в порядке. Он знал это. Ган хмурится и выдыхает. — Я ведь был прав. — собственное превосходство — ложь. Марк унижен так, как никогда до этого. Дорожки от слез высохли. Ган понимает что зашел слишком далеко слишком поздно. — Переспи со мной. — старший внимательно смотрит на Нонга, будто пытается найти истинную причину среди пустоты. — В прошлый раз, когда ты меня поцеловал, я не думал ни о чем, и ни о ком. Даже Перт остался на заднем плане. — Марк пожал плечами. Словно предлагать себя — это естественно и он постоянно таким занимается. Продать себя за успокоение — вот что такое настоящее унижение. Размениваться на мелкие попытки перестать верить в ложь. — Переспи со мной. — требовательный приказ. — Ты уверен? — Ган выдыхает и касается чужой ладони, пытаясь успокоить. — Мы можем сделать это тогда, когда ты захочешь, но… — Просто трахни меня. — едва не срывается на крик Марк, одергивая руку и садясь максимально близко к Пи. — Не заставляй меня искать кого-то другого для этого. — Старший послушно кивает и мягким движением укладывает Нонга обратно на кровать. Его тело — послушное и холодное. Будто перед ним кукла, что послушно подставляется. Будто у него своей воли и жизни внутри груди. Когда Ган касается ключиц губами Марк вздрагивает, а когда губы плавно спускаются ниже — дрожит и всхлипывает. Просто истерика внутри прорвала всю оборону и влилась в тело так естественно, словно всегда там была. — Я ненавижу тебя. — всхлипывая произносит младший, пытаясь отпихнуть от себя Гана. — Убирайся! Слышишь? — истерические рыдания, прерванные словами, лишь усилились. — Ненавижу, слышишь? — он кричит и садится, руками отпихивая Пи от себя. — Пошел вон! Мне все равно! Плевать! Убирайся от сюда! Как можно дальше и все равно куда! — Ган лишь притянул парня к себе, крепко обнимая хрупкое тело. — Не уходи… — шепчет Марк, утыкаясь в чужое плечо и рыдая в складки на одежде. Остаться одному сейчас — равносильно смерти. Ган лишь зажмурился, гладя чужую спину.       Просто он понял что зашел слишком далеко — слишком поздно.