contract

Ради тебя, я могу притвориться счастливым, когда на самом деле, мне грустно Ради тебя, я могу притвориться сильным, когда мне больно

      Марк почти инстинктивно выключил будильник, просыпаясь на несколько минут раньше положенного. Теперь, ему почти бессмысленно быть кем-то другим, когда рядом с ним спит Перт. Старший с умилением смотрит на то, как его малыш сопит во сне. Он чувствует чужую ладонь на своей талии, что прижимает к себе. Идиллия утра — не фантазия. Это — реальность, что отдается сладкой патокой где-то под глубинами ребер. Марку не хочется будить Нонга сейчас, но если он этого не сделает — они снова опоздают. — Пора вставать. — Утренний голос неприятно саднит в трахее. — Уже утро. — Перт, почти не разлепляя глаз, притягивает Марка ближе к себе и утыкается в плечо, вдыхая аромат чужого тела. Такой непривычный. — Нонг’Перт, — говорит теперь более отчетливо Сиват, — если ты прямо сейчас не поднимешь свою задницу от кровати, то… — То что?.. — Младший улыбается, проводя кончиком носа по чужой ключице — к шее. — Полагаю, что нужны утренние поцелуйчики. — Произносится, как неоспоримый факт. Марк, видимо, еще не успел для себя прийти к правильному выводу: Перт рядом и никуда не уйдет. За их, пока что, короткие отношения как пары, он не может привыкнуть к тому, что больше не один. Что просыпается с чужим сопением над ухом, что засыпает под чужими объятиями и, что готовить для кого-то, пожалуй, не так уж и утомительно. — Это важная часть начала дня. — Смеется младший, касаясь губами чужой шеи. — Я даже зубы еще не чистил! — Пытается образумить Перта Марк. Он хмурится, но не пытается отстраниться, жмуря глаза и подставляясь для чужих касаний. Снова звонит будильник — на этот раз у младшего. Губы застывают в нескольких миллиметров от чужих. — Нужно вставать. — Теперь это непреодолимый факт. Он резво отстраняется, даже не стремясь продолжить. Теперь, его не мучает одиночество и весь мир замкнулся на Перте.       Но что-то не так.       Марк по привычке проверяет смс. Но, уже тоже, по привычке там пусто. Марк не говорит вслух чего ждет, но знает где-то в далеком уголке подсознания. Ожидание, длящееся в несколько мотков нервов, обвязывает сердце золотом. Ган не отвечает ни на смс, ни звонки, и даже делает вид, что его не существует. Все попытки хотя бы на маленькую секунду остаться наедине — прерывались Пертом. — Все в порядке? — Спрашивает младший, обнимая сзади. Марк даже сам не заметил, что теперь общение с Ганом — сродни привычке. Необходимости. — Ты спал?.. — Младший обеспокоенно глядит на чужой профиль, положив голову на чужое плечо. — Ты не выглядишь… — Я в порядке. Не беспокойся. — Снова. Марк снова закрывается от всего мира, совсем не понимая причину. Перт ведь рядом и его руки обвивают грудную клетку. Ему принадлежит Марково сердце. Но маленький червь сомнений, рожденный Ганом еще давно, теперь прогрыз внутри огромную дыру. Дыру, через которую гуляет ветер, и через которую вытекает жизнь. — На правах парня, я хочу знать, что происходит, — хмурится Перт, переплетая свои пальцы с чужими. Возможно, жить и стало проще, когда на Марке его футболка, а счастье, витающее в воздухе, имеет запах объятий. Но все проблемы, рожденные еще издавна, не решались простым предложением и поцелуем. Проблемы не решают слепым шагом в пустоту и громким щелчком пальцев. Перт не волшебник, который может заглянуть в чужие мысли и понять, что беспокоит его парня. — Ты ведь, как обычно, спал несколько часов?       Марк инстинктивно напрягается, упираясь взглядом в холодильник. Его маленькая идиллия постепенно превращается в картинку из Мук Ада. Что-то идет не так, как нужно, и он не может понять что именно. Счастье — не бабочка, которую нужно ловить сачком. Счастье само пришло ему в ладони, обнимая и говоря, что любит. И это уже неправильно. — Просто нервное? — Марк освобождается, уже, от тяжелых объятий, стремясь поскорее спрятать душу обратно в карман. — Скоро конец съемок… — Ему хочется сказать, что-то еще, но на ум приходит лишь пару мелочей. — Если ты переживаешь за сцены с Сайнтом, то не бери в голову, — пытается заранее залатать возможные дыры в отношениях младший, — ты ведь понимаешь, что… — Я все понимаю. — Кивает головой Марк. Настроения завтракать как не бывало. — Может поедим что-то по дороге? — Сказать Перту правду — равносильно суициду. Младший злится каждый раз, когда заходит тема о Гане и пытается перевести разговор в нейтральное русло. Но это необходимо задеть, чтоб раз и навсегда понять его картинки из жизни — стекло или все-таки реальность. Трещины скрепляют Марка. — Думаю, если мы соберемся прямо сейчас, то успеем заехать в одну кафешку. Знаю несколько хороших мест… — Ты ведь понимаешь, что мы вернемся к этому разговору вечером? — Смотреть в глаза Перта сейчас — больно. И даже не потому что тот изучает минимальные изменения в поведении старшего. А потому как боится увидеть правду, которую не спрячут чужие космосы глаз. Пластмассовая картинка плавится под ярким солнцем истины, в то время как защитная пленка лжи пытается спасти маленькие фигурки и краски, что бледнеют с каждой секундой. — А если нет, то у нас есть завтра, послезавтра, послепослезавтра… — Пальцы, выставленные вперед, замаячили перед глазами, очерчивая путь жизни. — Мне нужно поговорить с Пи’Ганом. — Марк пытается ломать стены, что ловко построены его Нонгом. Наверно, внутренняя борьба самим с собой, окончилась минимальной победой. Только вот это все не пройдет бесследно, оставляя почти незаметные порезы. Один, два, пять — сбиться со счета проще простого. Когда у лезвий-слов больше, чем одна острая сторона становится сложно следить за каждым. — Поверь, это важно для меня. — Нет, тебе этого не нужно. — Отсекает лишние детали Перт, не пытаясь провоцировать, но зная наверняка, что вызовет бурю. Маленький шторм иногда бывает очень даже полезен. — Я не хочу, чтоб ты с ним общался, ради тебя же.       Марк тяжело вдыхается и отстраняется из чужих объятий. Это невообразимо глубоко и больно. Нельзя так делать с другими. Марк это самостоятельная единица, что согласилась быть парой, но никак не собственностью. На языке так и вертится злополучный вопрос, который снова нанесет удар поглубже физической силы. — Я беспокоюсь о тебе, — сладость фразы лишь вызывает оскому, — пожалуйста, Марк, может возьмешь пару дней отдыха? — Перт облокачивается на кухонную тумбу, переплетая пальцы с чужими. — Могли бы куда-то съездить… Например, море?.. — Марк путается в собственных мыслях и желаниях, пытаясь разделить одно от другого. Розовое счастье, которое так рисовало сознание раньше, разбивалось о жестокость реальности. Марк видит правду, которую пытается скрыть. И ему до боли в пальцах нужно поговорить с Ганом. — А Сайнту ты так же указывал? — Старший полагает, что состоятельность их отношений — правда, как бы не отрицал это сам Перт. Нонг выдыхает через нос, успокаивая внутренний пульс. — У нас с ним ничего не было, — младший крепче прижимает чужую ладонь к своим губам, — ты можешь мне поверить? И ничего не будет, пока ты мой парень. — Марку хочется плакать. Но не от чувственности, а от самообмана младшего. Ему хочется верить и нет оснований кричать во все горло, что это обман. Заниматься самообманом — не преступление. Сиват знает кому принадлежит чужое сердце и это явно не он. — Прости. Я не хотел. — Пластмасса окончательно распадается на маленькие частички. Есть отдельно Марк. А есть отдельно Перт. И они не могут быть вместе. Потому что части их пластинок несовместимы. — Нужно собираться. Я в ванную. Перт улыбнулся, отпуская чужую ладонь. Так легко и непринужденно, словно он ничего не стоит и ничерта не весит в его жизни. Будучи уступчивым, он может сделать вид, что все в порядке, накапливая километры обиды. Перт редко высказывает свое настоящее мнение, боясь причинить боль дорогим людям. И даже может скрыть нечто важное, не хотя заставлять плакать тех, кого любит. — Ты ревнуешь меня к Гану? — Неожиданно задает вопрос Марк во время короткого перерыва. Дрожь в пальцах утраивается. Потому что, по-сути, старший поставил на карту нечто большее, чем вопрос. Ответ может успокоить и залечить рану, которая знает правду, а может раз и навсегда остановить зарождение отношений, что уже шатаются, как от сильного ветра. Марк не согласен так просто сдаваться, просто потому что все еще любит. Или же уверен в этом. — Если да, то разве это преступление? — Нонг касается чужой губы указательным пальцем, и кидает мимолетную улыбку. Все сцены с Сайнтом натянуты, как резинка. Одно неловкое движение, или даже слово, и все лопнет, ниспровергая видимость отличного состояния. — Мы пара и я имею право тебя ревновать… — Марк улыбается, но видит тревогу в чужих глазах. Даже становится немного легче дышать. — Но это ведь не все, я прав? — Старший положил ладони на чужие щеки. Его пальцы холодные, однако, бодряще действуют на Нонга. Тот окончательно сдается и жмурит глаза, прижимаясь к тонким пальцам. — Тебе не нужно об этом думать, — наивно говорит Перт, касаясь губами ладони. Он не целует — всего лишь дарит горячее прикосновение, — ради тебя же.       Этим всегда все кончается. Перт не рассказывает и половины того, что его тревожит, предоставляя фантазиям Марка распространяться в глубину и ширину. Он, будто, не понимает, что фантазия Сивата слишком размашисто пишет маслом по холстам-мыслям. — Ты ведь мне веришь?.. — Перт плавно перемещает центр тяжести разговора в эгоистичное русло, провоцируя и давя на совесть. — Я — да. Но ты мне, кажется, совсем не доверяешь. — Марк опустил лицо вниз, отвечая не взаимной улыбкой. И Перт бы хотел сказать, что это не так и что его слова — чистая правда. Но только вот слова не выходят их горла. Потому что начать это — значит и продолжить так же. — Мне пора… Съемки уже начинаются. — Он пытается сбежать, скидывая все на то, что расскажет потом. Как наступит время и Марк будет готов выслушать это и принять. Когда будет согласен выбросить из жизни этот лакорн и тот период, когда страдал от невзаимности. Перту нет нужды заставлять того, кто ему дорог, снова страдать.       С начала Марк чувствует злость и обиду, чуть позже — успокоение, а под самый конец одиночество. Сидя на диванчике и глядя на играющих Перт с Планом, становится немного грустно и даже скучно. Никто не отрицает — Перт отличный актер, даже не смотря на маленький возраст. Но он просто знает, что после — последует сцена с Сайнтом и, почему-то, хочет на это посмотреть, вытаскивая несуществующую ревность наружу. Марк не имеет права ревновать, если полностью доверяет своему парню, которого так давно любит.       Но на самой площадке — атмосфера расслабленности и успокоения. Даже не верится, что совсем недавно здесь разыгрывались драмы и между актерами — напряженные отношения. Сайнт приземляется рядом. Но молчит. Он пытается вытянуть улыбку, но получается натянуто и неправдоподобно. Марк просит быть натуральным и получает пинок под ребра. Становится и грустно и смешно одновременно. Потому что это расслабляет. Когда нет лжи — становится проще дышать.       Он пытается отыскать глазами Гана, и упускает тот момент, когда на смену Сайнту приходит План. От него пахнет нервозностью и напряженностью. Режиссер диктует что-то на площадке, стремясь настроить все правильно. — Пи, — обращается Марк, кладя руку на чужое плечо, — ты не знаешь, где Ган? — План вздрагивает от неожиданности и даже с начала не понимает что происходит. Он устало набирает смс и ждет ответа на свои вопросы. Но никак не наоборот. — Я не знаю. Вроде как в гримерке. — Старший пожимает плечами. Забота об этом младшем не ложилась на его плечи, и плечи Мина. После небольшого прояснения от Гана ему совсем не хочется влезать ни в какие другие отношения, полностью концентрируясь на взаимоотношениях со своим Нонгом. — Ну был… — План увлеченно набирает сообщение, даже не стремясь продолжить реплику. Он не может заниматься двумя делами сразу — одно, непременно, испортит. — Спасибо, Пи. — Марк официально складывает руки и растворяется за дверью так быстро, что План не успевает даже ответить ему. А может просто не хочет — эти двое уже сидят в горле.       Марк мнется около дверей, несколько раз вознамериваясь постучать и услышать знакомый голос в ответ. Наверное, он даже соскучился, но никогда не скажет этого, предпочитая съесть собственный язык, чем произнести эти слова вслух для Гана.       Но дверь открывается сама. Ган улыбается, что-то глядя в телефоне. Лента в инсте, или твиттере — Марку плевать, потому что от улыбки старшего ему вполовину легче. Он взаправду чувствует что скучал и ему даже хочется плакать. — Привет. — Говорит Марк, пытаясь привлечь чужое внимание. Если понадобится, он даже применит свою немногочисленную силу. Лишь бы избавиться от того мазутного и грязного, что мешает быть счастливым с Пертом. Сиват уверен — все дело в Гане и тот поможет, как делал это обычно. Потому что они — друзья. — Нам нужно поговорить. Уделишь пару минут? — Ган молчит, и не отрывает взгляда от телефона. Это задевает. — Это важно, для меня… — Только тебя? — Ган приподнимает одну бровь, ставя телефон на блокировку и поднимая лицо. Запертый. Закрытый. Непроницаемый. — Какое мне дело для этого? — Нет. — Быстро исправляется Марк, преграждая рукой путь к бегству. — Для тебя тоже. Для нас обоих. — Звучит как приговор, который старший не в силах опровергнуть. Он не может сопротивляться.       Потому что Марк опасен для Гана. — У меня нет на это времени. — Пи небрежно поправляет волосы, не стремясь установить зрительный контакт с Сиватом. — У меня больше нет времени и желания уделять тебе внимание. — Это задевает так глубоко, что хочется плакать. Марк закусывает губу, но даже такая прямолинейная правда не отталкивает. — Всего-лишь несколько минут. — Жалобно. Потому что, отчасти, для Марка это унижение. — Удели время, которое мне необходимо. Мне необходим ты прямо сейчас. Оказывается, Марк не опасен — Марк убивает Гана. Эгоистично и прямым попаданием по больному месту. Старший не может оставить того, кто нуждается в нем. Оставить Марка. — Хорошо. — Ган проходит внутрь комнаты, злясь на самого себя и свою опрометчивость. Быть жестоким не совсем в его компетенции. — Только пара минут. После — максимум время на съемках. — Для Марка это недостаточно. Кажется, ему не хватит этих нескольких минут, чтобы стать самим собой. Таким, каким был прежде и таким, каким он будет нужен для Перта. Все для Перта. — Почему ты меня игнорируешь? — Младший закрывает дверь и облокачивается спиной на ее поверхность. Он боится сделать шаг, будто это расстояние между ними никогда не уменьшится теперь. Словно все это — другая реальность и параллель, что не соответствует его действительности. — Я что-то сделал не так? — Ган становится на шаг дальше. Еще. Смотрит куда-то вперед — видимо в сторону окна и пытается контролировать себя по максимума из того минимума, что ему предоставили. — Просто скажи… — У тебя есть парень. Моя помощь больше не нужна — что еще тебе не ясно? — Старший складывает руки на груди и закусывает губу. Ган не имеет права еще что-то говорить, иначе, вся их маленькая разобщенность станет разбитым стеклом на зубах и железом в крови. Он не хочет выплевывать кровь воспоминаний на собственные ладони и сожалеть обо всем, что когда-либо было. — Но мы ведь может быть друзьями? — Марк делает синтетическую паузу, вдыхая и выдыхая через нос. Громко и шумно. Он пытается расстроить напряженность. Превратить ее в ту паутину и нуар, который имелся на них обоих до того момента с признанием. — Мы ведь друзья, разве не так?       Гану даже смешно. Называть их друзьями — даже сверхиздевательства. Цинковый цинизм, что впивается острыми зубам в тонкий слух, разрывает реальность и стремится сделать ее неимоверно изуродованной. Но он не смеется — правда не смешная. Она ядовитая. — Я не нуждаюсь в друзьях. — Старший боится обернуться и встретиться с чужими глазами. Боится вновь оказаться под влиянием и сказать то, чего не должен. Он ведь дорожит своей дешевой шкурой. Пока что. — У тебя теперь есть то, в чем ты нуждался. Наша сделка — расторгнута. — Гану не обидно из-за этого. — А я нуждаюсь в тебе. — Марк кидает пули-слова точно в мишени. Будто знает куда наиболее больно и стопроцентно сработает. — Твои советы, твои слова… Даже твои звонки… — Это все? — Грубо прерывает старший, больно сжимая зубы. Настолько, что болят скулы. — Я занят. Мне нужно уходить… — Но оборачиваться — все так же страшно. — Почему ты так себя ведешь? — Марк делает пару шагов навстречу. Но останавливается, будто обжигаясь. — Я тебя чем-то обидел? Прости, слышишь? — Его пальцы слегка подрагивают, от чертовой напряженности. — Потому что… — Гану страшно отвечать. Страшно оборачиваться и даже страшно говорить. — Марк, ты тут? — кто-то встревоженно стучится в дверь в гримерку, дергая ручку. — Марк, пожалуйста, не разговаривай с ним. Это ведь лучше. Для тебя. — Видишь, тебя уже ждут?.. Уходи, Марк. — Звук голоса Гана не перекрывает стук. Напротив лишь вторит ему, попадая по вискам Сивата. — Уходи, пока не стало все хуже. — Это даже похоже на просьбу и скатывается в ртутные шарики жалости. Марк хмурится и касается чужого плеча. — Пока мы не поговорим, я не уйду. Я буду приходить, пока ты не скажешь, что случилось. Пока ты не расскажешь, что тебя беспокоит и почему мы не можем общаться. — Его касание мятное и успокаивающее. Марк не такой, каким привык его видеть Ган. Он, кажется, настоящим. — Марк, пожалуйста. Если ты не выйдешь сейчас, то я… — Слышится чужое прерывистое дыхание. — Я расскажу кое-что, отчего ты сам не захочешь находиться в комнате с ним.       Сиват касается другого плеча, пытаясь выкинуть из своей головы все побочные мысли. Он не хочет думать ни о чем, потому что касаясь Гана — чувствует спокойствие. То самое, которого не хватало находясь с Пертом. Он будто недостающая частичка. Клей, которого не хватает в отношениях с Пертом. Он пытается обнимать Гана, утыкаясь лбом в чужой затылок. — Мне не хватает тебя, Ган. — Шепчет Нонг, сплетая пальцы на чужой груди в замочек. — Пожалуйста, Пи… — Он симулирует привязанность. Но Ган молчит, не пытаясь ни оттолкнуть, ни прижать ближе. — Пожалуйста, Марк, выходи! — Снов стук в дверь. — Не заставляй меня говорить это, Ган. — Он прав, Марк. — Разрушение их соединений — причиняет почти физическую боль. Маленькие химические элементы, что скрепляли их — расслаивались и исчезали. — Нам будет лучше больше не общаться.       Но Марку не хочется воспринимать реальность, как существующую и как таковую. Видимо, что он пытается жить в мире своих иллюзий, складывая неправильные узоры из неправильных частей. — Все не так, как тебе кажется! — Произносит Перт, снова ударяя кулаком в дверь. — Он просто… просто… Марк, пожалуйста, открой дверь. — Младший жмурит глаза и утыкается лбом в дверь. — Я не хочу, чтоб тебе снова было больно, как… — Заходи, открыто, — бодро говорит Сиват, кладя ладони на плечи Гана. Так, будто там и место. Старший совсем не торопится что-то делать, все так же смотря в окно. Поставив на карту все или ничего в тот вечер, он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Но слово «сожаление», кажется, отсутствует в его лексиконе. Будто ему не присуще такая элементарная вещь, как эмпатия. Но ведь именно сочувствуя Марку он пошел на разные ухищрения, включая обман, подставы и хитросплетения поступков. Он ведь именно из-за сочувствия соорудил замок для Сивата, скрывая и скрываясь сам за алой завесой непонимания. И это противоречиво разрывало на маленькие искорки-вспышки, — думаю, нам всем нужно поговорить…       Но это не так. Максимум, кому нужно поговорить — Марк с его личностями внутри себя. Ему впору уже собраться воедино и стать собой. У Перта холодные пальцы и обжигающий взгляд. Ган чувствует спиной маленькие трещинки от чужих испепеляющих мыслей. Но нужно взять себя в руки и взглянуть правде в глаза — все это глупо и несуществующе-честно. — Я волновался, — говорят губы Нонга, а Марк ощущает напряжение в нервных окончаниях. Седая пыль утра, теперь, по-новому отражалась на стекле их отношений. Такое придуманное счастье — все-таки останется недостижимым, — пожалуйста, не разговаривай с этим человеком без надобности. — говорить о ком-то в третьем лице в присутствии этого человека — сверх бестактности. И Перт отчетливо переступает границы, защищая «свое» и «дорого». Баланс равновесия распался, оголяя осколки бесчеловечности. — Потому что он не любит тебя на самом деле. — Марк прячет улыбку в руках и пытается дождаться ответа на данное обвинение.       Но Ган молчит. — Я знаю, что он меня не любит. — Пожимает плечами Сиват, предостерегающе обнимая самого себя. Маленькое электрическое волнение со скоростью волчка закрутилось внутри вен. — Мы изначально… — Он изначально обманывал тебя. — Перт делает пару шагов навстречу своему парню, стремясь оградить от всех невзгод. Миниатюрная фигурка Сайнта, стоящая как маленький идол в красном углу души, замироточила. Но Перту не до внутренних переживаний. Ему важен только свой предел и предел Марка. — Ты ведь просто… Просто… — У Перта не хватает слова чтобы выразить свое негодование и жалость одновременно. Ему, будто, стыдно за то, что он это знает. — Контракт. — Четко произносит Ган, резко оборачиваясь. Он ни капли не изменился даже в лице. Лишь страшная, ненастоящая ухмылка на губах. — Ты просто мой контракт, Марк. Билет на съемки и роль. А ты думал, что меня правда волнуешь? — Сарказм и ненависть — две маленькие крупинки соли, что разъедали раны. —  Мне было важно отвлечь тебя от Перта. Вот пожалуй и все. И все, что я делал было лишь для этого. План, — один из пальцев встал перед лицом Марка, — Сайнт и даже Перт… Все они ловко подчинялись мне. — Три пальца демонстративно взметнулись вверх, обдавая маленьким порывом ветра. — А теперь, оставь меня в покое. И никогда, слышишь, никогда не заговаривай со мной без надобности! — Старший демонстративно отвернулся, глядя в маленькие осколки города за окном.       В повисшей тишине было слышно даже то, как песчинки доверия, разрушенные ударами слов, медленно таяли от кислорода. Будто их взаимодействие с воздухом — болезненно. Цепочки слов, действий и чувств распадались, превращаясь в песочные крупинки. Золотые, они, как драгоценные камни, потерявшие ценность, стягивали Марка в зыбучесть из которой нет выхода, сияя и сверкая на солнце лжи. — Он знал. — Произносит Перт отстранено. — Он все знал. — Акцент на слове показывает глубину несправедливости, с которой обставили парня. — И ты знал об этом? — Марк смотрит в затылок Гана, все еще пытаясь верить в то, что это все — ложь. Он не рассчитывал на любовь, но ложь так же не была в его приоритете. Будучи обманутым одновременно со всех сторон, Марк пытается устранить даже то, что имеет, стоя на коленях. Последняя опора и та, уже сломана. — Перт, черт тебя подери, ты знал об этом? — Взвинченность голоса бьет по вискам. Марк переводит взгляд на Нонга, стремясь увидеть там нечто другое. Нечто, что окончательно бы заставило ненавидеть весь мир. Перт кивает, и кусает губы. Потому что знает. Потому что чувствует.       Марк ерошит волосы, а потом трет лицо ладонями. Ему кажется это сном и предрассветным кошмаром. С утра у него была проблема в незнании, а сейчас наоборот — от правды не скрыться. И эта правда на вкус, как горькое лекарство. Но ведь именно этого так и жаждало сердце Марка. — До сих не понимаю, за что ты так… — Перт не говорит дальше, но Ган читает наизусть. Потому что изучил идиотского Нонга вдоль и поперек, просто слушая Марка. — Это ведь… — Если бы ты не хотел, то не купился бы на всю эту смазливую чушь. Не спорь, Перт, ты влюблен и мы оба знаем в кого. — Предательская интонация. Перт знает — Ган не ставит точки. Он ставит запятые, аккуратно выводя каждый знак. — Знаешь, если бы ты не был таким мудаком, то мы с Марком стали бы вместе раньше и всего этого бы не было. — Отчетливость лжи маячит на горизонте предрассветными красками. Перт все так же занимается ебаным самообманом, предпочитая читать ложь там, где черным по белому правда. — Но ты ведь знал об этом. — Старший демонстративно пожимает плечами, считая секунды после громкого хлопка дверью. Марк даже не сказал и слова. Просто вышел за дверь, громко оставляя следы их близости в отзвуке эха. — Ты всегда знал это, Перт. Просто боялся взглянуть правде в глаза. Он писал тебе признания в каждом сообщении и шептал их каждый раз, когда вы обнимались. Он писал эти слова на твоих ладонях, когда вы шли рядом и чертил пальцем на твоей спине, пока ты спал… — Однако, в любом случае, — сухой голос Перта лимонной цедрой царапает воздух, — я счастлив, что сейчас он со мной. И я делаю все, чтоб он к тебе даже на расстояние вытянутой руки не подошел… — Если он ослушался тебя один раз, то что помешает ему сделать это снова? — Ган улыбнулся, пытаясь контролировать себя. — Не с тобой, — громко произносит Нонг, выходя за дверь, — и не в этот раз. — Лишь после закрытой двери старший смог рассыпаться на части.

Мне очень жаль, но эта любовь фальшивая, ненастоящая, притворная любовь