contract

Я хочу, что бы наша любовь, была идеальной, как сама сущность любви Я хочу, что бы все мои слабости были спрятаны

— Я знал, что найду тебя здесь, — голос Мина, кажется, прошибает Марк током и проходится по нервным окончаниям разбивающим звоном. Здесь, на крыше, создается иллюзия свободы и бескрайности, — пожалуй, тебе стоит чаще отвечать на мои звонки и сообщения. — Он пытается уравновесить обиду чем-то сродни успокоению. Но получается плохо — Марк не реагирует, лишь кивает, даже не поворачивая головы. Ему бы лучше вдохнуть запах одиночества и попробовать на вкус разнообразия свободы. Только вот таковая оседает в груди кислотой.       Марка почти тошнит. — Перт сказал? — Он решительно отмахивается от себя, сподвигая собственную боль на задний план. Потому что это правда работает. Когда цепляешься за чужое горе, свое не кажется таким реальным и существующим. Будто оно рассыпается и превращается в мелкую пыль того, что было. Воспоминания становятся тупее и менее ранящими. Но это пока ты слушаешь другого. Пока живешь для других. — Потому как только он знает про это место.       Тепло Мина обдает холодом. Их взаимоотношения — крепкие и, казалось, нерушимые — становились мелкой галькой на одном из пляжей, рассыпались и тускнели. Марк чувствует холод и безразличие. Не от других. К другим.       Яд, который ввел Ган, убивает наверняка и стопроцентно. Каждая личность, когда-либо созданная для кого-то, теперь плавно умирала, превращаясь в еще одну порцию прошлого, что съест Пустота. Всепоглощающая, тупая и убивающая. Она объедает даже кости, не оставляя ничего живого. Сжигает все на своем пути и третирует каждую, пока еще живую, личность Марка. — Ты ведь не мог сделать это сам. — Мин виновато пожимает плечами и садится ближе. Ночь, которая накрывала мягким, кашемировым покрывалом город, казалась спасением. Потому что сам город становился другим. Скрывая истинное лицо, куда проще выпустить демонов наружу, когда темнота вокруг. — Я даже испугался.       Марк снова кивает, следя за стайками машин и окнами домов. Трещины внутри расползались и казалось, скоро сам Сиват станет сплошной трещиной. — Люблю это место. — Его голос — замогильная молитва. — Кажется, здесь можно увидеть свое отражение. — Мин ни черта не понимает, но понимающе кивает, считая, что у каждого должны быть свои видения зеркала. Если Марк видит себя в этом, то все не так уж и плохо. По-крайней мере он говорит вообще. Это уже считается прогрессом, даже если он в районе плюс минус ноль. — Ты так не думаешь? — Они оба знают, что вопрос риторический и что ответ лишь все разрушит. Мин читает по чужим губам — Марку хочется научиться летать. Хочется иметь крылья и парить высоко-высоко. Чтоб далеко от этих проблем и недопониманий. Чтоб не иметь никого за душой и в сердце. — Я думаю, что тебе нужно спуститься вниз, — ладонями Мин пытается обнять младшего, но тот упрямо не поддается на всякие тактильные касания. Он, отпрянув, сел рядом, предупреждающе кашляя, — уже поздно, Марк. Все переживают… — Хотел бы я в это верить. — Сиват иронично протягивает руку вперед, пытаясь поймать ветер. Словно умоляя забрать с собой, растворить в себе и стать с ним единым целом. — Только я вот не верю ни во что. — Пойманный воздух хрустит непониманием в чужом кулаке. Не получается. Марк все такой же Марк. — Все ошибаются, Марк. — Младший раскрывает ладонь, выпуская что-то. Наверное, вместе с новым порывом ветра улетают все несбывшиеся мечты и правда, которая четвертовала. — Но это не повод считать, что все мудаки. — Я бы не был так уверен в этом. — Сиват улыбается, поворачивая голову. — Если я скажу тебе, что План не стоит того, чтобы быть с ним, что ты сделаешь?.. — Потребую аргументов. — Неоспоримое словосочетание. Хоть Марк и знает — Мину не нужны никакие аргументы. Будучи влюбленным он на все сто из ста попытается оправдать своего Плана. — Потому что любое обвинение должно быть чем-то подкреплено. — Маленькая складка-морщинка — ясный показатель того, что Мин раздражен. Или даже зол. В таком состоянии Марк предпочтет ставить неточные диагнозы, чем ясные прогнозы.       Вообще-то на крышах нельзя находиться. Но разбивать сердца тоже нельзя. — Чтобы я не сказал — не будет воспринято тобой адекватно, — пожимает плечами младший, снова отворачиваясь к городу лицом, — потому что ты любишь и все что я скажу будет глупостью. — А ты попробуй хотя бы. — Мин заочно отрицает все. Они оба это понимают. — План был один из тех людей, кто стал свидетелем того спора. Спора на Перта. — Слова выходят легко и непринужденно. Будто говорить, осуждая кого-то, вполне в его праве. Но даже слова осуждения — мягкие, липкие и грязные. К ним присасываются все отрицательные и негативные эмоции. Чувства, как порванная ткань, испачканная в черной мутной крови. — Он мог остановить все это и ничего бы не было. Понимаешь, Пи? Ни-че-го бы не было, если бы он сказал хоть слово. — Мин чувствует вину и понятное чувство горечи. Он сочувствует, но это, пожалуй все. Чертовски трудно сохранять равновесие, когда слово «любовь» значит нечто большее, чем «друг-на-один-лакорн». — Все ошибаются, — звучит настолько неправдоподобно и иронично, что Марк ни капельки не удивлен. Глядя на чужую, яркую любовь он задается кучей вопросов, которые навсегда будут погребены внутри клетки ребер. Он чувствует, как бьется сердце, отбивая четкие границы их отношений. Теперь Плана слишком много, а Марк — где-то сзади. Где-то, где ему нужно было находиться изначально, — и Пи тоже человек.       Сиват понятия не имеет осознает ли Мин всю серьезность сложившихся обстоятельств и знает ли, что все карты на столе, но понимает лишь одно: он больше не имеет влияния. Маленькая, серая пелена рассеялась, стоило Плану щелкнуть пальцами. Будто Марк — ничего не стоит. И от этого душит где-то в районе яремной впадины. Хочется захлебнуться в том, что стекает внутри по стенам души. Хочется удушиться от собственных рук. — Тогда, встречаясь с тобой по указаниям режиссера, он тоже ошибался? — Кидать предложения, наполненные ядовитой смесью разбитых масок и слюны пустоты — совсем не в его стиле. Просто дом, построенный из несуществующих холстов и отравляющей любви — разрушался от маленького дуновения чужого слова. Мин — стоическая стена, которая стопроцентно не пробьется. Там даже нет трещин, через которые яд Марковых слов смог бы попасть внутрь. Белая непроницаемая краска именуемая любовь прилипает к словам, отбивая и поглощая ущерб. — А ты ведь правда думал, что любовь?.. Не глупи, Мин. — Выплеснуть агрессию и злость. Злобу и ненависть к самому себе. Марк чувствует ложь, что стекает алыми кровоподтеками по губам и исполосованной клетке ребер. Сердце — маленькая птичка, что бьется о ее прутья, но знает что будет похоронена в ней. Клетке из лжи и самообмана, обрамленной в посеребренную кайму. — Ты всего-лишь контракт. — Проецирование своей боли на чужие отношения — не помогает. Марк ощущает отвращение ко всему. Даже сейчас, чувствуя холодный ветер снаружи — мечется внутри, стараясь перекрыть доступ воздуха к горлу. — Ты такой же как… Всего-лишь маленькая использованная игрушка. Средство, а не цель. Второй для того, кто стремится стать первым. Ты никто для Плана, Пи’Мин. — Слова, как маленькие иголка вонзались под ногти чужого сознания. Маленькие, отравленные пули. Мышьяк. Марку хочется вывернуться наизнанку и ногтями отодрать прилипчивую боль. Чернильную с алыми вкраплениями. Просто Ган — искусный абстрактный экспрессионист. Он разбил его внутреннюю любовь на собственный работы, превращая цельного Марка в нечто собственное. Рукотворное, что сделано им самим.       Мин молчит, сжимая скулы до боли в деснах. У него есть пара секунд, чтобы обдумать сказанное и всего-лишь одна, чтобы воздух пронзил звук удара.       Марк не знает отчего ему хуже. И, честно говоря, даже знать не хочет.

Любовь так безумна, любовь так безрассудна Попробуй стереть меня самого, и сделай меня своей куклой

      Мин ни капли не удивлен, видя такого же Марка на следующий день. Нет и дело не в дешевой напускном похуизме. А наверное в реинкарнации внешних трещин. Ночь, бушующая страстью и горячим накалом эмоций оставила свой отпечаток, что поставил шов на предыдущий. Так, по крайней мере, хочет думать Мин. Потому что так думать куда проще, чем пытаться что-то исправить. Он исправно улыбается и говорит что все в порядке. Он исправно машет рукой и посылает приятные слова. И, увы, Мину теперь не увидеть сломанный механизм, разобранный недоверием. — Привет, — говорит он Плану, садясь около своего Пи, — как спалось? — Чертово семя сомнения, которое посеял Сиват, теперь укреплялось. Почему-то. У Мина нет даже никаких возможностей согласиться. Но и опровергнуть тоже. Мин ненавидит Марка всем своим напряженным нутром. Ненавидит его манеру говорить и даже запах не переносит.       Просто потому что Мин отчасти верит. И эта часть больше него самого. — Ты не отвечал на мои сообщения. — План хмурит брови, слишком мило складывая руки на груди. Мин почти тает и почти сомневается. А после краткого, почти незаметного поцелуя в губы, забывает. — Тебя что-то беспокоит?       Младший кусает губы, стараясь перестать думать о всяких мелочах. Было бы правильно сказать: «Да. Ты». Но это будет наивно и глупо. У Мина нет оснований беспокоиться. Потому что План беззаботно улыбается и быстро прижимается, как маленький котенок. Наверное, если почесать за ушком — замурчит. Наверное, Мину было бы правильно отпустить все это и стать прежним — улыбаться и целовать. Говорить глупости и смеяться.       Но, увы, он принадлежит к тому типу людей, что делает наперекор себе. Он считается звезды в дневное время и хочет снег, когда купается в теплых водах моря. Иногда, он думает о мелких глупостях вроде букета цветов под чужую дверь, или романтической поездки в ближайшее кафе. И План не скажет нет. План лишь согласится и пожмет плечами. Просто потому что они разные. И внутри Мина цветет весна, в то время как на улице минусовая температура, и пальцы на ногах мерзнут от ветра. И внутри Мина распускается ханахаки. И он готов кашлять всеми цветами мира. И это все проблема. Просто потому, что…       Просто потому что если План скажет: «Не отпускай меня никогда» или же «Я до чертиков люблю тебя» Мин потеряется. Он отпустит все. Он бросит с высокой башни чужое сердце. Просто потому что План это План, а Мин — это Мин. И они полностью противоположны друг другу. Просто потому что План это не Кан, а Мин — совсем не Тин. — Я скучал, — шепчет План куда-то в область чужих ключиц. И Мин забывает как дышать. Он не знает что делать и чувствует бешеный сердечный ритм, — а ты?       Мин думает, что Марк не может быть прав. Просто, критически, не может. Но упрямый мозг не соглашается с сердечным ритмом, заставляя весь унисон чувств запнуться и рассыпаться. Мин знает — глаза Марка больше не следят за ним, а его пальцы — не подскажут как и что делать. Потому что он сделал свой выбор сам и Сиват не станет упрямо бороться.       Сиват лишь будет смотреть на чужие мольбы о помощи не в силах сделать хоть что-то.       Мин не знает, что значит «как обычно» и улыбается, когда План просит «еще». Потому что вкусно и понравилось. Потому что это План и плевать что несколько камер смотрит прямо сейчас. Все не как обычно, а как надо. И это читается в глазах Кана алой лентой лжи.       Эта лента перевязывает поперек чужого горла и держит в напряжении позвонок, проникая под ногти иглами. План плотно привязан ложью к своему образу, прячась за него и теряясь. С начала это было забавно, потом напряжно. А теперь — совсем не смешно. Быть послушным — не в его роли. Это Сайнтом можно управлять как вздумается. Но нет, оказывается, что режиссер дергает за тонкие нити чувства, пальцами перебирая струны нервов. Ему хочется заболеть амнезией и перемотать время туда, где он совершил ошибку.       Потому что такие ошибки стоят целого сердца. — Ты очень красивый, — шепчат губы Мина и План послушно кивает, все так же глядя на них. Он не может сопротивляться. Потому что это выше его сил и да, у него нет силы воли. Он не может сказать «да» или же «нет». Он просто плывет по течению, поддаваясь чужим рукам и пряным пальцам, что гладят нежную шею, — тебе кто-то хоть раз говорил, что твоя кожа нежна, как цветки сакуры?       Розовой романтикой покрыта поволока грязного и серого. Розовой любовью зашито то, откуда течет ложь. Каждое касание, слово и даже просто взгляд — катастрофически убивают. План истекает ненавистью к себе и любовью к Мину. Противоречие чувств и внутреннего порядка разрушают чужую голову, приставляя нож к шее и дуло к виску. План мечтает сыграть в русскую рулетку. Где 6 из 6 и стопроцентный выигрыш в виде пули. Розовая правда бьется осколками внутрь. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. — План пытается максимально тихо говорить, чтоб другие не смогли прочесть даже по губам. — Это важно. Клянусь. — Мин кивает и улыбается куда-то в чужую макушку. Режиссер сказал, что они хорошо справились. А значит что Марк не прав. Определенно.       Аритмия сердца равна чужим шагам. Мин равноправно ступает по клеткам комнаты. Его математические формулы чувств почти естественно распались на маленькие атомы решений. Тут первое свидание, там — первый поцелуй, а следом — признание на пляже. Мину нравится чертить в своей голове воспоминания, плавно прыгая с одного на другое. Он спокоен и удовлетворен собственной жизнью. Он пытается себя в этом убедить.       Но когда приходит План им не удается поговорить — обеденный перерыв сошел на нет, а время, что как песок, они потратили просто на обнимашки.       И что-то идет не по плану. Точнее так думает сам План. Он чувствует чужие расчеты, как крыса в клетке. Послушно садится рядом с Мином, но озирается, думая с какой стороны прикрывать тылы. Для Мина все как и всегда — поддерживать кого-то, когда он играет — и нет ничего противоестественного. Но План ощущает порами на коже — электрическая гроза почти готова разорваться около его спокойствия. Черные молнии кружат около головы и лица, перестраивая нервную систему в режим «опасность!» Еще немного, и он побежит, срывая голос к чертям и раздирая кожу на коленях в алые полосы. — Не так! — Громко прерывает сцену режиссер, устало потирая глаза. Перт лишь отстранился. Напряженность между ним и Сайнтом теперь замена даже на съемочной площадке. План пытался их заставить просто поговорить, но ни один из них не решился на такой ответственный шаг. Но они ведь — начинающие актеры, а значит микрофлора их отношений так же отразится на съемке. Мин гладит чужое колено, умоляя расслабиться. Не получается. У Плана болят скулы и скрипит соль напряжения на зубах. — Больше любви… Неужели мне снова нужно вас учить? — Сайнт виновато опускает глаза. Он пытается коснуться Перта, но Перт упрямо убирает ладонь. Так, словно старший причиняет физическую боль. Но то, что делает Перт — куда больнее порезов и ударов. — Мы постараемся, — подает голос Перт, холодно ежась и отворачиваясь. Определенно все устали, — по-крайней мере я. — Если вы поссорились, то, будьте добры, помиритесь. — Режиссер хмурится, подходя к актерам. — Сходите на свидание… Сделайте хоть что-то, чтобы убрать эту напряженность между вами! — Он кладет руку на плечо Сайнта. — Спросите Пи’Плана, он знает что нужно делать… Я просил его несколько раз сходить на свидание с Мином и, как видите, результат очень даже положительный! Они сыграли лучше всех. — Яркая вспышка молнии пронеслась около чужого виска. Мин. Его острый, как лезвие, взгляд. У Плана истерия в сердце и пустыня в горле. — И главное, расскажите как прошло. — Старший боится смотреть в сторону. Знает, что наткнется на собственное грехопадение в чужих теплых глазах. Он не понимает глубину боли, но ощущает — там больше Марианской впадины. — Потому что мне важен результат, и все равно как именно вы его достигните. — Конец съемок сжимает все усилия в тугой комок и напрягает чужие усилия до максимума из усталости и недосыпа. Внутри каждого — усталость льет ртуть и цинк по венам. — Не забывайте… — Попытки Плана удержать ладонь на чужом колене увенчались провалом. — Контракт имеет юридическую силу. — Но дверь закрылась тихо. Так, будто ее совсем и не закрывали. — Верно, План? — Взгляд режиссера пробивает током и плавит льдинки боли в адское пламя слез. Он кивает, но знает — слез не будет.       План не может плакать потому что физически и психологически слаб для этого. Признать свою ошибку — самое меньшее, что он может сделать. И плач тут точно не поможет. Усталость накладывает своей отпечаток настолько плотно, что цветки шиповника осыпаются так и не дождавшись нужной поры. — Пожалуй, вы можете быть свободны, — неожиданно говорит Нью, осматривая Плана, — все равно ничего от вас не добьешься, пока не помиритесь… — Перт понуро кивает и быстро отстраняется от Сайнта, ища глазами Марка. Маленький спасательный круг, который рассыпается. Он видит пепел шагов. — Я знаю, какую сцену мы будем снимать.       Когда режиссер говорит «Снято» Мин дрожит. Неимоверно страшно и больно. Он думал, что не сможет. Потому как сладко и приторно. Все швы любви, наложенные поверх его сердца, все еще рвутся, освобождая искренность и слезы наружу. Мин плачет, пытаясь освободить разрезанное на части сердце от ненужных чувств.       Говорят, что это, вроде как, была их последняя сцена.       Мин видит силуэт Марка и пытается перестать всхлипывать как ребенок. Белое полотенце накрывает его плечи и макушку, а вода больше не течет. Он пытается успокоиться, понимая, что скинуть это на душ не удастся. Помогает с натяжкой. Не нужно показывать другим слезы. Никто не может помочь. — Прости, — пытается сказать кто-то рядом. Сидеть на полу в мокрой одежде — тупая затея. Еще заболеть можно. Но силы остались только на то, чтобы рыдать в два ручья и испытывать жалость к самому себе, — я просто. Я…       Мин не хочет это слышать. Слова сожаления обо всем что было лишь усугубят его истерику. Мягкие и горячие руки Плана, и его дыхание и голос… Это как будто лезвие по ладони. Глубоко и со всей силы. Настолько, чтоб кровь и щипание. Наверняка от слез у него завтра будут красные глаза и нос и руки дрожать. Наверняка будет завтра. Мин не хочет думать. Лишь хочет избавиться от того ноющего состояния и вынуть лезвие из ладони. Сердца.       Он пытается закрыть уши ладонями, кусая мокрые губы. Его язык, прилип к небу, а ладони зарываются в волосы. Хочется вдавить уши в голову. Чтоб не слышать лжи.       Но перестать верить в самообман — куда невозможнее. В один момент убеждать себя в реальности отношений, а в другой говорить самому себе выкинуть человека из головы равносильно убийству. Будто мир перевернули зеркально. И План вроде как есть, но это больше не План. И режиссер — всего-лишь зеркальная версия себя.       Но только в этом мире настоящий Марк. Среди всех издевок и лжи. Обмана и стекла пудры. — Думаю, ты сейчас ему вряд ли поможешь… — Сиват пожимает плечами и садится рядом с Планом, касаясь его плеча, — тебе лучше уйти. — Старший пытается сопротивляться, но рука на плече давит не сколько на кость, сколько на совесть. Совесть, которая еще осталась. — А ты… — Мин лишь кивает, убирая ладони с головы. Не поможет. Марк знает. Марк всегда все знает и ему нужно доверять. — Куда угодно… Что угодно… — Среди общей суеты конца рабочего дня, Мин все еще сидит и кажется незаметным в пределах Вселенной. — Чтоб не было… внутри. — Младший кивает и вытирает чужие волосы. — Не нужно… — Новый всхлип и поток слез. Быть слабым человеком — совсем не в его компетенции, но внутри огонь, который лижет сердце и легкие, заставляя кашлять и плакать. — Хорошо. — Спокойствие Марка дарит утешение. И боль. Потому что безразлично. — Мы поедем ко мне. — Мин кивает. — Но с начала ты переоденешься. И перестанешь плакать. Другим не нужно видеть твою боль, Пи. — Марк стирает пальцами чужие слезы, кусая губу. — Потому что другим все равно. Тебе больно, просто потому что так нужно было. Когда было нужно быть влюбленным — ты тоже им был. Глупая игра. Глупый контракт. Но ты справишься, слышишь?       Мин снова кивает и видит Марка. Самого настоящего.       Того, которого так хотел увидеть. Марка-не-для-Мина, и Марка-милый-мальчик-для-других.       И слезы правда перестают течь сами по себе.