contract

Если веришь сказке, то будет толк! Ты же в красной шапке, я серый волк. Прогони, прогони, прогони, Прогони меня. Артур Пирожков — Чика

Extasy (MF remix) — Glide Baby boy tonight, the roles are reversed You're not alone anymore (now) call me daddy Claude Kelly — Call Me Daddy

— Определенно, она — самое лучшее, что случалось со мной за последние пару дней. — Визажист Гана послушно кивает, щурясь и рассматривая проделанную работу. — Смотри… — Он демонстративно показывает запястье. — Ее почерк до отвращения мил. — Ее выбор не был чем-то новым. Пару дней назад один паренек написал свой номер на Гановской лопатке, оставляя там же след от укуса. Забавно. — Ангел, — парирует паренек, читая цифры, — тебе придется это смыть! Иначе вся моя кропотливая работа — псу под хвост. — Он даже чуточку обижен и на процентов пять ревнует. Почему другим всегда достается нечто сладкое, как шикарный десерт? — Хочешь, я дам тебе ее номер, и ты сможешь сам попытать свою удачу? — Ган понижает голос, предательски красиво облизывая губы. — Не забудь, сладенький, — он проводит пальцами по чужой щеке, — ее зовут Китти. — Ты обещал дать мне номер того красавчика, что был с тобой в прошлый четверг. — Визажист обиженно надувает губы, ударяя расческой по ладони. — Он меня интересует куда больше. — Ган статично вспоминает тот вечер. Помнится смутно, но припоминаются те самые фотки, что он показывал. План там вышел ну такое себе. — Не все самое вкусное тебе, — Ган хихикает, отстраняясь, — Некоторые экземпляры я заберу себе. В свою коллекцию. — Где этот маленький проказник? — неожиданно переводит разговор визажист. — Он же только что был тут. Неужели мне снова придется его искать?       Ган знает, что буквально пару секунд назад Марк самостоятельно вышел из комнаты не в силах выслушивать карамельную муть. Гану нравится раздражать окружающих своим многозначительным намеком на блядство. Никто не скажет вслух — вести беспорядочную половую жизнь хуевое решение.       Гану выгодно, чтоб окружающие думали именно так.       Только вот никто не знает, что именно они делают у него дома. Никто не знает, насколько он прав. — Без понятия. — Ган пожимает плечами, зажмуриваясь от взмаха кисти. Это забавно. Забавно наблюдать Марка около своей квартиры каждый вечер. Забавно видеть, как Марк сидит на ступеньках и осматривает того, кого Ган выбрал на этот вечер. Ни капли осуждения. Ни капли ревности или агрессии. Лишь Марк и его эфемерность. У Гана почти не выдерживают нервы. — Записывай номер того парня, сладкий… У меня слишком доброе сердце и хорошее настроение.       Ган не любит ничего начинать сам, потому благополучно отдал инициативу в ладони Марка, который предпочитает ждать. У старшего нервы трещат как нити на слабых швах. Еще пара таких вечеров и он сдаст позиции.       Марк приходит сам и уходит, когда очередная пассия покидает чужую квартиру. Неважно глубокая ночь или же раннее утро — он терпеливо сидит и ждет. Ган послушно играет по чужим правилам, складывая счет игры в свою пользу. Но Марк, видимо, имеет козырь, от которого старший поднимет белый флаг. Он уже в предвкушении. — Когда-нибудь это сведет тебя в могилу, — напутственно говорит План в клубе, кладя ладонь на чужие щеки, — хоть один вечер удели своим друзьям. — Ган не намерен рассказывать о своих сладких планах на вечер в объятиях сладкой красотки, а потом безразлично смотреть на чужой потерянный взгляд. Сегодня будет нечто особенное. Ган обожает делать подарки в ответ. Тем более за ужасные дубли и пересъем на следующей неделе кто-то обязан ответить. — Не будь занудой. Что плохого в сексе? — От громкой музыки воротит и язык прилип к небу. — В сексе ничего, а в беспорядочном — риск… — Ган закрыл другу рот, демонстративно закатывая глаза. Быть актером — самая полезная вещь во всей его жизни. Прыгать с одной роли на другую — хорошее подспорье для будущих ролей и возможностей. — Не раздражай меня. — Он двигается в такт битам, быстро исчезая в толпе. Наверное План будет злиться еще пару часов. Но Гану не до этого — он уже заприметил замечательную фигурку среди танцующих. Тем более, что у Плана есть Сайнт и куча свободного времени. А у него нет даже Марка. И он пойдет на многое, лишь бы стать обладателем любого внимания.       Сегодня это — замечательный блондин с зелеными глазами и улыбкой как миллион звездочек. У него тонкая талия и низкий, бархатный голос. От него пахнет мятой и чем-то до безобразия сладким. Ган обожает несовместимое и проводит пальцами по чужим плечам, ощущая их мощь. — Не так. — Громко прерывает Нью, хлопая сценарием по столику рядом. — Это уже восьмой дубль и все опять не так! — Марк бесцеремонно нависает над своим Пи, упираясь в подушки по обе стороны от его головы. — Неужели мне снова объяснять нужно?       Ган осматривает чужое лицо, оценивая количество макияжа и считая до пяти. Он скользит взглядом по чужим глазам, оседая там глубоким выдохом. Марк ближе чем кажется и дальше чем нужно. Даже в кадре видна их напряженность. Старший проводит ладонью по чужой щеке, пытаясь передать чувство внутреннего контроля через элементарное касание. Но Марк нервничает и это ощущается. Вроде, как ему не о чем переживать — Перт не устраивает сцен ревности, да и сам Пи послушно тает, как шоколад в летнюю жару. Младший оценивает урон, и уворачивается от чужой ладони. — Мы уже репетировали, что не так? — Он шепчет, убирая руки вниз — пряча под одеяло. Марк горячий. В прямом смысле. Он сжимает зубы. Ган обожает играть на острие лезвия. Он уже перешел все пределы. Но Марк горячий. В переносном смысле. И от этого хочется залезть под чужую футболку ладонями. Они все равно под одеялом, и никто не увидит куда попали чужие руки случайно. Камера выключена и Нью все так же переживает, глотая кофе. Не страшно — это все временно. Потому что Марк напряжен и ему просто нужно расслабиться. — Просто повтори то, что мы уже делали. — У Сивата дрожат локти и дыхание похоже на трель сердца загнанной птицы. Ган пальцами оценивает материал чужой футболки, все так же глядя в чужие глаза. Он видит в них себя и от этого хочется коснуться Марка еще сильнее. Ткань неосторожно свисает с чужого тела, едва не касаясь Гана. Но сам Марк ничего не делает — плотно сжатые зубы очерчивают скулы. Вроде как они должны заново переснимать, но из них двоих никто не сдвигается с места. Ган прячет лисью улыбку, ловя Нонга за край футболки проникая под нее. У него холодные пальцы и острое желание в электричестве ума. Миллиметр за миллиметром он укладывает ладонь на чужие ребра, внимательно следя за чужой реакцией. Контраст вызывает дрожь и Марк сильнее упирается в кровать. Гана не удивляет все это — чересчур легко Нонг сдался.       Он медленно поворачивает голову в сторону — туда, где есть Перт и его внимательный взгляд. Но там нет ревности. Там есть нечто иное. Нечто, вроде запрета. Яд Гана — пошлость. Она проникает внутрь чужого тела словами, проносясь вдоль каждой вены с кровью и кислородом. Его ладонь скользит выше — к ключицам, и дрожь в чужом теле усиливается. — А ты… — Голос Марка слаб и бестактен. Он должен молчать, когда не давали слова говорить. — Ты будешь стонать так же, как одна из твоих шлюх? — Гану ни капли не обидно. Слова не задевают его сердца. В отличие от Марка. Потому что за все нужно отвечать. Запрет для Перта — Марк. Запрет для Гана — Перт. — Ты ведь отлично это умеешь. — Ладонь скользит по горячей коже, и Марк не может это контролировать. Он уже давно не контролирует свое тело.       Яд Гана — страсть. Она проникает внутрь головы и порождает бурю внутри тела. Ган ухмыляется в открытую, царапая ногтями кожу на тазобедренных косточках. Марк не ревнует — не та сцена для исполнения. Но его слова — отчасти пренебрежение. — Если хочешь, чтоб я так же стонал — хорошо постарайся для этого. — Они оба знают кто проиграл. Оба знают свои позиции. Еще немного и ноги Марка не выдержат — он рухнет прямиком на Гана, предательски открывая свое тело. — Хорошие мальчики всегда делают хорошо своим старшим. — Его руки на чужих бедрах, оглаживая их поверхность поверх шортов. Ган чувствует кончиками пальцем — Марк горит от внутреннего противоречия. Сгорает от того, что полностью отравлен и ничего не может с этим поделать без Гана. — Ну же, расскажи своему Пи все, что внутри головы… — шепот отравляет воздух. Сиват громко сглатывает, понимая, что в западне. — Но я не хороший… — Ган рывком усаживает младшего на свои бедра, смотря лишь в чужие глаза. Там нет страха. Там есть третья составляющая чужого яда. И Гану нравится чувствовать себя полноправным победителем. В то время как щеки Марка горят от разъедающего стыда. Он все еще ничего не понимает. И все еще пытается бороться со всем этим сам. — Ты плохой для них… — Ган проводит пальцами по внутренней стороне бедра, забираясь под край шорт. — Но хороший для меня. Для меня одного. — У Марка пульсирует в висках и болят плечи. Он запутался взаправду и чувствует горячее внизу живота. И он знает что Ган это тоже чувствует. — Не правда… — он не вырывается, но пытается отобрать свое право на полноценное существование. Его привязывают нитями-цепями, против которым не существует оружия и огня. — Ты врешь. — Ган гуляет пальцами по краю чужого нижнего белья, оценивая время, которое им отведено на отдых между дублями. И Марк самостоятельно сдается, почти незаметно толкаясь бедрами вперед. Гану нельзя трогать Марка. Марку нельзя поддаваться искушению и обману. Ловкий фокусник доведет тебя до искусственного наслаждения, оставляя лишь боль и разочарование. — Думаю, тебе нужно остудиться в ванной комнате. — Ган убирает ладони, оставляя метки-синяки на бедрах. — Или же попросить помощи у своего парня. Он так внимательно за нами следит. Малыш, держи его при себе, иначе, того и гляди, искусает меня… — Напат смеется, чувствуя чужое возбуждение на своем бедре, рожденное им самим. Он отвратительный и ужасный. И Марк это знает. Но именно Марк сегодня снова придет под чужую дверь и будет сидеть там, пока очередная потаскушка не покинет чужую квартиру. Марк придет и завтра. И послезавтра. И спустя месяц тоже.       Потому что Марк отравлен. И лишь Ган может ему помочь. — А ты ничего такой, — говорит Гану очаровашка-блондин, обнимая за талию, — мне хочется тебя попробовать прямо сейчас. — Редко кто оставляет свои метки на чужом, почти незнакомом теле. Язык парнишки проходится по влажной от пота шее и останавливается на ключицах. Все что им нужно — подождать до дома. А там Марк. — Ну так поехали ко мне… — Ган задирает чужую футболку, распаляя до беспредела. План щурится и Напат чувствует его укоры на своих лопатках. Но так же он чувствует острую нужду в удовлетворении естества лисы. Пальцы проходятся по впалому животу и цепляются за шлевки джинсов. Слишком узких. Слишком потрепанных. Слишком облегающих. Их взгляды встречаются и ток прогоняет кровь по венам с новой волной. У парня вызывающие губы. И Гану хочется их почувствовать.       План бы назвал это безрассудством, но они долго целуются стоя около подъезда, трогая все до чего можно дотянуться. У Гана мурашки по коже и возбуждение бьет по вискам. Он знает, что это будет замечательным подарком, который сведет с ума. Шаг за шагом он добьется своего, сбивая все цели и попадая точно в мишень. — Ну же. — Напат облизывает губы, поднимаясь по лестнице задом наперед. Он манит и заигрывает. Он дразнит, проводя пальцами по стене. — Осталось еще чуть-чуть, малыш. — С ним все в порядке? — Обеспокоенный гость косится на кого-то позади Гана. Удивительно, но Напат постарался сделать вид, что все в порядке отдавая предпочтение ежесекундному желанию. Просто знает, что не останется незамеченным. — Может ему помощь нужна?       Ган закатывает глаза и оборачивается, пытаясь отыскать великого мученика на привычном месте. Но где-то в области диафрагмы пропускается удар. Потому что Марк сидит на ступенях около двери. Маленький, больной и уставший. Как котенок, которого выкинули на улицу. Вроде как Перт говорил, что Марку нездоровится и потому он остался сегодня дома вместо съемок.       Ноет где-то слева. — Пять минут, сладкий… — Напат осторожно присел перед Марком, кладя ладонь ему на макушку. — Эй… как ты? — Его голос тих и спокоен. Но наполнен непонятной тревогой. Это ведь уже не смешно. Кажется, что кто-то из них переходит всевозможные границы. — Мне так плохо, Пи… — Марк не открывает глаз, крепче обнимает самого себя. Его тело знобит, а в мыслях хаос. — Плохо… — Ган не хочет думать насколько глубок смысл этих слов, но понимает, что это максимум. Надо с этим всем заканчивать. — Прости, — он встает и поворачивается к своему новоиспеченному любовнику, — но сегодня точно не вариант… Моему Нонгу нужна помощь, и я не могу ему отказать. — Марк старательно прячет улыбку в ладонях, кутаясь в большую пайту. — Если хочешь, то я запишу твой номер… Мы обязательно встретимся позже. — Парниша недовольно цокает, но старательно записывает карандашом для губ номер на Гановской ладони. А потом глубоко и чувственно целует его. Нестерпимо страстно. — Знаешь… — Ган садится рядом, осматривая цифры на своей ладони. Шоколадный цвет определенно ему идет. — Ты испортил мне вечер. — Прости, Пи… — Марк старается выглядеть виновато, но чувствует лишь сладкое ликование. — Но… — У него нет слов оправдания, потому он просто укладывается на чужое плечо головой, почти моментально расслабляясь. Если Ган отменил свой вечер, значит все не так потеряно. — Пошли. — Старший встал, тяня Сивата на себя и облокачивая его на свое плечо. — Будем лечиться.       Внутри квартиры Гана пахнет свежестью и пряностями. А еще небольшой беспорядок и книги, что лежат почти везде. Марк чувствует себя слишком уставшим, чтоб разуваться самостоятельно. И Ган это знает. Они медленно передвигаются в одну из комнат, где стоит мягкая кровать. Гану приходится менять белье почти каждый день, и в этот раз оно пахнет новым кондиционером. — Нельзя же так себя запускать. — Ган напутственно читает нотации, стягивая кеды с чужих ног. — Нельзя ходить где попало, когда чувствуешь себя плохо. — Марк закрыл глаза чувствуя искреннюю заинтересованность в себе. Но Напат почти не касается его после — лишь укутывает в одеяло, поправляя волосы на макушке. Чтоб не лезли в лицо. Марку сладко и приятно. А еще расслабленно. Он впервые за несколько дней ощущает себя уютно. Ган ложится рядом, беря одну из книг. Видимо что-то для учебы — его взгляд нахмуренно изучает написанное, прыгая со строчки на строчку. Марк прижимается ближе, стараясь обнять Пи даже через одеяло. Но Ган не проявляет инициативу в ответ. Потому Сиват делает все сам — знает, что позволено. От Гана пахнет чужим человеком и Марку даже немного противно. Запах какого-то клуба, чужих отпечатков пальцев и страстных поцелуев. Наверняка у Гана мысли явно не об учебе. Но Марка это не волнует. — Спи. — Напат перелистывает страницу, чувствуя как его вторую руку взяли в плен, создавая теплое объятие.       Марк не считал количество овец, или же тигров. Он просто выключился, чувствую незаменимое тепло.       Когда же он очнулся — около него уже не было Гана. Точнее не было его руки. Он все так же внимательно изучал учебник, хмурясь и шепча вслух. Видимо это ему нужно заучить. — Привет. — Марк пытается казаться нормальным, но его голос хрипит, хоть в голове и постепенно уравновешивался порядок. — Я долго спал? — Не особо. — Ган смотрит на часы, задумчиво ставя закладку на необходимое место. — Как себя чувствуешь? — Лучше… — Ган садится на кровати, разминая шею. — А ты… — Думаю, что тебе лучше позвонить Перту. Наверняка он переживает о том, где ты. — Старший протянул телефон. — Ведь он говорил что ты себя плохо чувствуешь… А ты взял и… — Но ему не дают договорить — губы Марка умеют затыкать других людей. Он откидывает телефон из чужой руки, переплетая свою ладонь с ней. Ган терпелив, но безответен. Марк настойчив — пытается проникнуть в чужой рот, злясь и агрессивно сжимая чужую ладонь. — Тебе лучше уйти. — Но Марк не дается, тормозя чужие движения, своим телом. Он пытается прижаться к старшему, уравновешивая свою возможную победу. — Что ты сделал со мной? — Сиват злится, понимая, что сдается. — О чем ты? — Ган хмурится, пытаясь сделать вид полного непонимания. Он не сделает и шага, пока Марк не начнет быть честным с самим собой. — Ты… Ты все понимаешь. Ты… Это все ты, — Марк громко дышит, пытаясь вылить злобу на старшего. Ган всегда во всем виноват, потому что радушно принимает эту роль. Радушно говорит, что согласен на проигрыш. При условии, что победителю не достанется ничего. — Я смогу ответить на твой вопрос только в том случае, если ты его задашь. — смотреть снизу верх на такого Марка — изумительно. Ган снова снизу. Но совсем не против, пока Марк разрешает это. — Ты ведь понимаешь о чем я. — Младший критично сжимает чужие плечи, пытаясь вытряхнуть почти силой необходимый ответ. Наверняка Ган знает какое-то зелье, которое поможет справиться с его собственными проблемами. — Понимаешь, что… — Понимаю что? — Колени Марк упираются по обе стороны от ног Гана, а его тело — едва не вплотную прижимается. Старший облизывает губы, ухмыляясь. Марк злится еще больше. — Пока не скажешь это вслух — не получишь мой ответ.       Условие на условие. Сивата ведет — его ноги уже предательски дрожат, а ладони ослабляют хватку. — Понимаешь, что я хочу тебя, а не Перта, — его голос сиплый, а дыхание Гана на ключицах сводит с ума. — Я люблю Перта, но хочу тебя… Что ты, черт возьми сделал со мной?       Ган улыбается еще шире и хитрее, облокачиваясь на собственные ладони. Это выглядит как призыв оседлать его бедра. Марк дышит еще громче— тяжелый взгляд порочно осматривает все голые участки кожи, проходится по ключицам и застревает на губах. — Но это не я, Марк, — одна ладонь почти призывно оглаживает чужое бедро. Он не касается, но от этого Сиват дрожит куда больше, — это ты сам виноват. — Младший обиженно смотрит на Пи, не понимая сути сказанного. — Ты не можешь меня хотеть, не думая обо мне в таком смысле. Расскажи. — Голос старшего становится ядовитой змеей на мочке уха, — Расскажи мне, как глубоко ты думал обо мне. — Сиват виновато тушуется, понимая что снова нужно прятаться. Только вот нет путей к этому. Ган перекрывает кислород и тропинки. Он везде. — Ты представлял в каких позах и где я имею тебя? А может… Может ты видел как я отсасываю тебе? — Марк громко вздыхает. Ган читает по чужому телу отметки попадания. Это схоже с морским боем, где победитель получит Марка. — Ох… Тебе нравятся мои губы? — Сиват закатывает глаза, немного оседая. Ган запускает в нем неведомые процессы, от которых голова перестает работать. Снова. — Расскажи, в твоих фантазиях я растягивал тебя? — Еще несколько слов и он сойдет с ума, сдавая позиции. — А может я имел тебя в гримерке на столе? Или может… Может ты делал мне минет, пока меня гримируют. Я знаю, ты ведь любишь играть на границах дозволенного. — Марк громко стонет, послушно усаживаясь на чужие колени. Оказывается, очевидное — рядом. Оказывается, что виноват во всем лишь он сам. Потому что Ган знает все наперед. Знает каждую фантазию и произносит то, что Марк бы никогда не сказал. — Это нечестно… — Их губы почти соприкасаются. Ган чувствует чужой стояк, но не торопится касаться Марка. Даже взглядом. — Ты отравлен желанием, — Напат наклонил голову, дразня, — но я могу помочь. — Затеянный монолог отдается острым возбуждением в чужих глазах. Марк все еще борется. Он все еще пытается контролировать то, что почти вышло из-под цепких рук. — Готов ли ты заплатить за мои услуги? Не смотря на слишком высокую цену.       Сиват громко выдыхает, трясь носом о чужую щеку. Чужое безразличие проносится вдоль вен, распаляя до безграничного максимума. Еще пара минут, и, кажется, от взорвется от переизбытка терпения. — Ты ведь жаждешь заполучить Перта в кровать… Не так ли? — Ган знает слабые места. Знает куда бить и по чем топтаться безразличными словами. Неимоверно душно и жарко. Марк чувствует как капли пота стекают по кадыку вниз — к вырезу футболки. Он хочет что-то сказать, но лишь мычит, понимая, что позорно заскулит стоит открыть рот. Ган неимоверно хитер. — Я сделаю так, что ты захочешь его так сильно, как только может твое сердце и тело. — Сиват тянется к чужим губам за поцелуем. Кажется, что его мозг абсолютно не работает, предпочитая развязное удовольствие вместо заумного разума. Но Ган опережает его, наклоняясь назад и заставляя младшего почти доминировать, сидя на коленях. — Но моя цена, может показаться слишком высокой. Ты готов ее услышать? — Марк упирается ладонью в кровать, читая по губам каждое чужое слово. Он ловит все сказанное даже не понимая настоящей сути. Он слишком напряжен и возбужден, чтоб воспринимать все происходящее как нечто настоящее. Возможно это говорит и его состояние, но Марку плевать. Он кивает, проводя носом вдоль чужой шеи, ища там необходимую разрядку. Думая, что сможет так одержать важную победу. — Моя цена это ты. Я помогу тебе, при условии, что ты будешь полностью моим. — Сказанное, словно, бьет током. Младший выпрямляется, хмурясь и внимательно глядя в чужие глаза. Он понимает — Ган сожмет его свободу в тугой комок и не выпустит ни при каких условиях. Он привяжет Марка к себе, как преданную псину, каждый раз терпко наказывая за неповиновение. Но Ган сладкий и Марк это так же понимает. Это будто гулять по парапету многоэтажки. Ган будет тем кто столкнет. Ган будет тем, кто словит на максимальном риске. Отчасти Марк понимает, что уже зависит от этого. Понимает, что уже на краю пропасти, которая не имеет дна. Пропасти, что называет сердце Гана. — Твой ответ, малыш… — Слышать от старшего мягкие существительные странно. Но это, всего-лишь, рычаг давления. Он добивает проснувшуюся самостоятельность Марка. Он ставит ее на колени и заставляет принять себя, как полноправного императора. — Ты получишь сполна за нашу сделку… Я ведь заботливый Пи.       И Марк понимает, что не в силах противостоять тому, чему не хочется противостоять. Потому он просто целует чужие губы, пытаясь дать ответ. Но Гану этого мало. Недостаточно. Права Перта все еще висит на Марковом теле, как замок. — Твой ответ, Марк. — Шепот в губы и горячее дыхание. Марк сгорает от желания касаний чужих ладоней и пальцев. — Я согласен… — Звучит неправдоподобно и неестественно. Словно выдавили из искусанных губ. — Я поставлю на колени твою гордость, — Ган укладывается на локти, предоставляя себя в чужое, полноправное владение, — и заставлю подчиняться своему инстинкту удовлетворения. Я буду иметь твое Я тогда, когда захочу… И не дам даже права выбора. — Чужая ладонь ложится на горло, несильно сжимая. — Я сделаю тебя полностью зависящим от себя. — Марк громко выдохнул, облизывая пересохшие губы. Ладонь на шее сжала сильнее, не давая полноценно вздохнуть. Это дискриминация в чистом виде. — И ты все еще будешь согласен? — Всего-лишь уточнение. У Гана нет правил — есть лишь инстинкты самовыживания и острая необходимость получать то, чего хочется больше всего на свете. — Да. Да, пожалуйста… — Сиват скулит, расслабляя собственное тело и отдаваясь чужому, горячему течению. — Это то, чего я хочу… Это то, что мне необходимо. — Наверное, во Вселенной существует равновесие, которое никто никогда не сможет разрушить. Есть агрессоры и есть жертвы. И есть зависимость одних от других. И это как сладкий плен, который душит.       Даже если Марку захочется убежать — Ган знает — он вернется сам, скуля и прося прощения. Потому что цепь, которая связывала их изначально, поменяла хозяина.       Сиват целует грубо, и страстно. Потому что ему дают на это право, обнимая за бедра и прижимая к себе. Он кусает, слизывая собственную слюну с чужих губ, и Гану это, отчасти, нравится. Марк находится на тонкой грани между сумасшествием и удовольствием, совсем теряясь в этом. Он не смыслит в подобном, полагая, что у старшего все под контролем. Но пальцы Гана так же дрожат, а в голове, отчасти, беспорядок. Ган — афродизиак в чистом виде. Он везде и нигде одновременно. Он почти не оставляет следов, но Марк ощущает его своим дыханием и возбуждением во всем теле. — Пожалуйста. — Младший сломлен гораздо сильнее, чем тогда, когда признался Перту. И это приятно горячит сердце. Потому что Ган сможет залечить это, сшивая все прорехи собственными руками и влажным языком. Он грубо целует чужие ключицы, стягивая футболку в сторону, отчего оголяется тонкое плечо. Наверняка бы режиссер остался доволен. Ни капли наигранности и напряжения между ними. Марк прижимается сильнее, стремясь стать почти единым целым. Потому что это сводит с ума и никто не станет спорить с его глупыми, почти несуществующими доводами обратного. Ган оставляет следы укусы, помечая свое. Потому что лисица внутри требует этого. Потому что Ган, отчасти, хищник. Он цепляет и строит западни, из которых не выбраться.       Марк чувствует странную ревность, все еще чувствуя чужой запах на гановских руках и шее. Это стреляет в упор. Это заставляет действовать жестче. Сиват не знает какое количество чужих губ было на его шее и даже не стремится узнать. Ему хочется оставить там лишь свой запах и свой след. Чтоб не смыть и не избавиться. Когда руки Гана останавливаются на чужих бедрах, крепко их обхватывая у Марка болезненно отдается в паху. — Пожалуйста, — говорит он более жалобно и тише. Отчасти, даже хнычет, ерзая на чужих коленях. Держать себя в руках — это прерогатива старшего. — Мне так нужно… нужно. — Но слова не идут на язык, отдавая предпочтение громкому стону. Старший внимательно наблюдает за смущенным Марком, дразня ладонями чувствительный член сквозь штаны и белье. У младшего уже дрожат колени и пальцы на руках. Он сжимает чужие плечи, пытаясь передать сильное желание, но получается с трудом. Это кажется ужасным. Невозможность передать то, что внутри. Похоть Гана — отзвук бликов в чужих глазах. Марк почти плачет, толкаясь в ладонь. Наверное будет стыдно спустить в нижнее белье, но Марк пытается не думать о значении слова стыд, прижимая чужую ладонь своей. Старший дает возможность управлять, изучая новую сторону своего Нонга. Страстную, животную и отчасти дикую. Не прирученную никем. Это сводит с ума.       Ган целует ключицы, оттягивая второй рукой ворот футболки и двигаясь губами ниже к мальчишеской груди и ребрам. Он почти слышит чужой ритм сердца. Марку мало и он знает это. Потому спускает чужие джинсы до колен, плавно поднимаясь обратно по внутренней стороне бедра. Марк возбужденный, мокрый и горячий. Ган снимает чужую футболку, тут же припадая поцелуями в область выпирающих ребер и сосков. Его ладони гладят бедра, чередуя грубость с мягкостью. — Ох… Великий Будда, — Марк громко выдыхает, прогибаясь под чужими поцелуями и касаниями. Ган везде и сразу. Его руки большие и горячие настолько, что почти оставляют ожоги. Наверняка он когда-то представлял свой первый раз в объятиях Перта. Такого же чистого, невинного и девственного как он сам. Но реальность отличается от детских мечтаниях. И страсть Гана абсолютное попадание в цель. Это то, что так необходимо Марку. Он громко стонет, предпочитая теперь быть честным, хотя бы, со своим телом. — На колени, — приказной тон ударяет будто током. Марк не может сказать «нет». Он может лишь сползти с чужих коленей, попутно стягивая свой штаны, и упираясь ладонями в чужие бедра. Ган путает чужие волосы на макушке, почти грубо хватая за пряди на затылке и притягивая ближе к собственному паху. Наверняка Марк даже особо не знает как правильно отсасывать, но у них есть время научить его этому. Марк хороший ученик, потому что понимает что от него хотят лишь по движению. Он знает — сопротивляться бесполезно, — хороший мальчик.       Марк облизывает губы, расстегивая молнию и замечая одну несправедливость — Ган абсолютно одет, в то время как сам он без одежды. Наверняка потом будет болеть колени, но желание гораздо глубже обычных синяков. Сиват проводит ладонью по чужому члену. Он не особо силен в минетах, но примерно понимает что и как нужно делать. Ган с интересом смотрит сверху вниз, оценивая младшего. Это заводит. Даже слишком. Член в чужой руке дергается и Марк демонстративно поднимает лицо вверх, высовывая язык и проводя по головке его кончиком. Глаза Гана — маяк и Марку это нравится. Нравится иметь ориентир того, насколько хорошо он будет справляться. Но Гану нужно больше, чем ладонь и язык на головке. Он не предупреждает — он берет свое. Марк едва не давится — член неприятно упирается в горло, но Ган настойчиво давит на затылок, побуждая расслабить гортань. Это немного больно и вызывает отвратительно чувство тошноты, но Ган стонет так сладко, что по коже Марка — мурашки. Ладонь резко тянет назад, выпуская член из чужого рта, отчего по подбородку младшего стекает слюна вперемешку со смазкой. Марк понимает чего от него хотят, потому в следующий раз уже сам заглатывает член, позволяя скользит по горлу. Неприятное ощущение осталось где-то позади, оставляя лишь острое возбуждение. Грубость привлекает Марка настолько, что он чувствует неприятное давление от собственного белья. Он мычит неосознанно, прижимая одну ладонь к своему паху. Ган снова звонко стонет, зажмуривая глаза и сжимая чужие волосы.       Младший быстро проникает под свое белье, оглаживая возбужденный член. Кажется, что пара касаний и он кончит, отсасывая другому парню. Но сейчас его волнует лишь то как далеко они зайдут. Марку нужно больше чем минет и сперма в собственном белье. Потому он пальцами собирает смазку, размазывая ее по подушечкам. Это категорически неудобно, но ему нужно это так сильно, как дышать. Потому Марк пытается протолкнуть внутрь себя палец. Это ужасно неприятно и странно. Но ему просто нужно расслабиться, чтоб палец мог пройти дальше одной фаланги. Держать одинаковый ритм сложно. Но Марк пытается, трахая себя пальцем, и беря в рот чужой член.       Ган отстраняет младшего так же резко, как и притянул к себе, отчего от его рта до головки члена протягиваются нити слюны. Это великолепно. Марк выглядит сейчас слишком красиво, он хорошо сделал то, что от него требовали. Марк заслуживает награды. Но глаза младшего все так же сфокусированы на чужом члене, а язык почти инстинктивно высунут. — Нонгу нравится отсасывать? — Ган смеется, удерживая чужую голову на одном месте. — Думаю, что теперь ты будешь делать это как можно чаще, — Марк почти виновато смотрит на старшего, облизывая опухшие губы. Ган вытирает второй рукой его подбородок, следом засовывая большой палец в рот. Он давит на язык и нижнюю челюсть, побуждая открыть рот. — Скажи это вслух. — Зачем? — Голос младшего хриплый и дрожит. Он застывает, пытаясь осмыслить все происходящее. — Потому что я так сказал. — Ган убивает чужой стыд — последнюю и такую необходимую остановку. Именно стыд — то, что стопорит Марка. Ведь Перт это друг и его нельзя хотеть. Ган смог вбить эту мысль в чужую голову — сможет и выбить оттуда. Потому что Марк это отличный инструмент для управления. — Да… — Щеки младшего становятся розовыми, как и ушки, — Нонгу нравится отсасывать.       Ган самодовольно улыбается, отпуская голову и вынимая палец изо рта. Хороший мальчик заслуживает, чтоб его хорошо оттрахали. Он грубо укладывает Марка на кровать, все так же оставляя его колени на полу. Отчасти, быть в одежде — показание доминирования.       Младший выгибается в пояснице, приподнимая задницу до максимального предела. Он все еще чувствует стыд от сказанного. Но то, что Ган видит его таким — заставляет уткнуться в кровать и зажмуриться. Ладонь старшего проходится вдоль позвоночника. Медленно, мучительно и нежно. Он очерчивает каждый позвонок, даря дрожь и мурашки по телу. Марк расставляет колени, ожидая чужих пальцев внутрь себя. Но Ган медлит. Нарочно. Он играет с добычей, не стремясь сразу же разорвать на кусочки. Он будет это делать постепенно. Младший хватается за одеяло, сжимая его в ладонях. Он все еще возбужден и не кончил. И Ган знает это.       Старший целует чужую шею, проводя языком вдоль позвонков на затылке, в то время как пальцами очерчивает ребра и впалый живот. Марк прижимается спиной к чужой груди, ощущая чувственную тяжесть на себе. А еще — чужой стояк около своей задницы. Он призывно трется, пытаясь намекнуть на то, что снова сказать не может. Но это не работает. Ган старательно терроризирует Марка, вынуждая говорить то, что чувствуется. — Пожалуйста… — Младший хнычет, чувствуя смазку на бедре и трение от чужих джинсов. Это невыносимоневыносимоневыносимо. — Просто трахни меня… Блядь.       Ган засовывает пальцы в чужой рот, имея теперь его своими пальцами. Брать Марка на сухую — идея так себе. Учитывая, что это первый раз, то в любом случае будет больно. Рот младшего податливый. Он послушно сосет, облизывая и даже кусая. Температура тела лишь поднимается, с каждый вздохом. Марк почти готов к неприятным ощущениям и боли, что непременно наступит вслед.       Но когда внутри оказываются два пальца боль, куда-то, исчезает, а вместо этого — удовольствие, что ударяет током. — Блядь… — Марк громко ругается, чувствуя что капли смазки с чувственной головки капают прям на пол. Он мокрый и течет, он грязный и потный, у него уже болят колени и спина. Но его не волнует это. Ему хочется еще больше и он призывно отдается назад, насаживаясь на пальцы до последней фаланги. Ган знает — Марк до безумия узкий, потому максимально пытается растянуть. — Глубже… — Марк не просит, он требует, утыкаясь лицом в согнутый локоть лицом. Ган ухмыляется, оценивая то, что делает со своим Нонгом. — Такой грязный, — старший шепчет в область чужого плеча, добавляя третий палец и двигая чуть быстрее, — ты нравишься мне таким, какой ты есть. — Марк протяжно стонет, пачкая спермой пол. — Я заставлю тебя остаться таким вот… — Ган знает — именно сейчас Сиват настоящий и живой. Откровенный. Ради него не нужно меняться. Ради него не нужно становиться кем-то другим. Ган предлагает то, что другие не ценят — быть самим собой. Он предлагает свободу. И Марк должен оценить это по достоинству.       Когда пальцы заменяет член Сиват шипит, чувствуя дискомфорт. Он кусает собственную руку, пытаясь сморгнуть слезы. Ган не успокаивает, лишь медленно двигается, пытаясь найти правильный угол. Колени Марка снова дрожат, а слезы все-таки стекают по щекам. Ган осторожно вылизывает чужую шею, прикусывая нежную кожу. Марк очень узкий, не смотря на растяжку. Но все меняется, стоит лишь попасть по простате.       Младший стонет, скулит и говорит все, что придет на ум, включая ругательства и слова мольбы. Он сам насаживается и сам задает ритм, стремясь получить по максимуму. Ган дает то, что ему нужно. И так было всегда. Он кусает чужие лопатки, хватая чужие бедра и удерживая их на месте. Яд Гана — имеет негативный эффект для самого Гана. Старший рвано толкается, оставляя синяки от пальцев на белой коже. Марк чувственный, но возбуждается от грубости. Ган двуличен, но стопроцентно покорен. И это то, что делает их самими собой.       Младший кусает одеяло, хрипя и кончая во второй раз. Кажется, это убивает изнутри. Все напряжение и вопросы, остались где-то далеко за пределами его сознания. Его дыхание сбито и голос почти сел. Ган кончает следом — на чужую спину. Все стало так просто и внутри Марка демократическая тишина. И, отчасти, ему все равно на то, что будет завтра.