Калейдоскоп

В комнате не пахнет — воняет духами, флакончик с которыми не выдержал знакомства со стеной. Дорогущий парфюм попал в опалу вместе со своим дарителем Брагиным, который слишком счастлив в своем новом увлечении, чтобы соизволить провести со своим единственным внерабочим (хотя, местами и рабочим тоже) хобби, ее праздник. Согласно красочной рекламе, это стеклянное чудо в однотонной розовой упаковке обладает ярким и насыщенным ароматом. Реаниматолог, случайным образом вынужденная провести свой День Рождения в компании бабника-коллеги-балбеса, то бишь, тебя, причем, в твоей же квартире, замечает, что запах настолько насыщенный, что выворачивает просто. За окном — темная ночь. Небо без единой звезды и пустынные улицы мегаполиса. Ее телефон уже в сотый, наверное, раз наполняет комнату противно гудящей трелью. Она смотрит на дисплей и в своей привычной манере с полу усмешкой озвучивает: — Бра-а-агин. Ты хмыкаешь. И, не задавая лишних вопросов, наполняешь стопку. Эмма смотрит на тебя с неземной благодарностью и сбрасывает вызов. Когда она без закуски осушает одну за другой две первые стопки, ты немного удивляешься. Когда, залпом употребив третью и четвертую, начинает жаловаться на жизнь и преимущественно на своего любовника, ты все еще не веришь ее стойкости и своим глазам. Когда же она, влив в себя пятую, начинает петь какую-то песню — ты откровенно недоумеваешь и уже мысленно прикидываешь, через сколько тостов она отрубится. Вскоре ты подхватываешь затянутый ею мотив, и «шумел камыш» звучит уже дуэтом. Твои прогнозы не подтверждаются. Опустевшая первая бутылка отправляется на пол и, получив толчок пушистой тапочкой, катится по паркету. А Эмма все еще бодрствует и пихает тебя, коллегу-собутыльника, внезапно ставшего ближайшим другом, в бок, чтобы открыл новую. Открываешь глаза и тут же щуришься от солнечных лучей, заливших светом всю комнату. Поднимаешь голову, пытаясь разглядеть вчерашнюю именинницу среди перевернутых вверх дном декораций собственной спальни. Погуляли вы знатно — в голове стучит как минимум орда неумелых барабанщиков, а родную квартиру ты узнаешь с трудом. Несмотря на употребленное спиртное, ты помнишь все, что было вчера до мельчайших деталей: от своего приглашения в гости под предлогом того, что в такой праздник грустить в одиночестве не дело, до ее внезапного согласия, от ее черных глаз до осколков подаренных Брагиным духов на паркете твоей гостиной, от колышущейся из-за сквозняка занавески до пития на брудершафт, от мягкого синеватого шифона ее блузки до вашего пения, не попавшего ни в одну ноту. Встаешь и с интересом думаешь — а помнит ли она? Приходишь к выводу, что учитывая количество выпитого — очень вряд ли. Слышишь, как хлопает дверь, и видишь, как из ванной появляется Эмма. Бледная, уставшая, в твоей любимой толстовке (ты припоминаешь, что ее одежду вы вчера чем-то облили) и с абсолютным хаосом вместо привычной идеально уложенной прически. — Утро доброе? — скорее интересуешься, чем утверждаешь. — Сомневаюсь. — хрипло выносит вердикт она, и, зайдя в комнату, буквально падает на твою кровать. — На работу я не пойду. Скажи, что заболела. — добавляет чуть позже. Судя по интонации, слова ей даются с трудом. И обоих почему-то совсем не волнует, что подумает коллектив, когда именно ты сообщишь о «болезни» Эммы. Даже мнение Брагина на сей счет, вопреки призывам совести, не колышет абсолютно. Усмехаешься. Молча идешь на кухню. Достаешь из холодильника банку рассола, огурцы из которого вы благополучно выели вчера где-то между четвертым и шестым тостом. Зайдя в комнату, ставишь банку на тумбочку и, присев на корточки возле кровати, осторожно толкаешь коллегу в плечо. Она открывает глаза и вымученно улыбается. Приподнимается. Придвигаешь Эмме банку и немного наклоняешь ее. Женщина послушно припадает губами к горлышку и делает несколько больших глотков. Морщится. Ты убираешь банку на пол. — Мы с тобой как заядлые алкаши, Костик. — с присущей лишь ей одной неповторимой мягкостью замечает Эмма. Ты смеешься. Искренне и легко. — Чем заболела-то? — спрашиваешь, вспомнив ее просьбу. Реаниматолог с хитро-задумчивым видом смотрит на тебя и спустя минуту размышлений выдает: — Не знаю… Лихорадкой Эбола и бубонной чумой на фоне брюшного тифа. Смеетесь вместе. Она обессиленно падает лицом в подушку. Гладишь ее по волосам, шепча тихо: — Дурочка… — Сам дурак. — возмущается она, отпихнув тебя. Просто ей кажется, что это обращение звучит слишком по-Брагински. Потому — раздражает безмерно. Ты, не ожидающий такого развития событий, удержать равновесие не успеваешь и падаешь. И опять смеешься. Она свешивается с постели, взволнованно вопрошая: — Ты живой там? Головой не ударился? — Все в порядке. — заверяешь ты и усаживаешься рядом с кроватью, облокотившись спиной о тумбочку. Эмма опускает голову на подушку, по-детски положив руки под щеку. — Как же с тобой классно. — едва слышно признается реаниматолог со своей характерной таинственностью в голосе. — Так оставайся, раз нравится. — забавно улыбаешься. — Вот и останусь. — заявляет она. — Оставайся. — киваешь ты и встаешь. Заботливо накрываешь ее одеялом и, неожиданно даже для себя самого, трепетно целуешь в щеку. Немного теряешься от своей же наглости. Она улыбается. Ты садишься рядом с ней на кровать, смущенно опуская взгляд. — Видимо, балбесы — моя судьба. — смешливо подытоживает Эмма, сжимая твою ладонь.