Калейдоскоп

А было ли что-то? Наверное. В сухости ее приторно-сладкой помады. В завороженности его взгляда, когда она нарочно медленно облизывала потрескавшиеся от ветра губы. Было. В играющих искорках в глубине карих глаз. В удивленно изогнутой брови, выражающей отношение к почти по-мальчишески подстриженным кудрям, поблескивающим крашеными кончиками, отдающими позолотой. В издевательски-радостном «Пастухова» и неприязненно-муторном «Брагин». Во взаимной почти что ненависти, завуалированной едко-ехидными замечаниями и его совсем не искренней, но по-прежнему обаятельной улыбке. Нет, ну правда, ведь. В неожиданных для обоих каких-то, по сути невозможных, объятиях и словах успокоения. Незамысловатое «Дура ты, Пастухова» впервые в жизни — не в шутку, а по-настоящему. В ее переломанной судьбе и в колюще-правдивых монологах о том, что она не может ответить на безмерную любовь Пастухова. Хотя бы потому, что любить так Полина не умеет. Было. В этой немыслимой до абсурдности линии фронта, проходящей где-то по Пастухову. Лучший друг и любимая жена мысленно расчертили Петра вдоль и поперек, строго обозначив свои сферы влияния. Что-то неопределенное. И в этих почти враждебных взглядах, но такой до невозможности правдивой игры в командность и слаженность, царящей в пределах операционной. Здесь они на своих местах. Только здесь они — по-настоящему они. Без многозначных ухмылок и непримиримой воинственности в каждом взгляде, без ее напускной стервозности и его маски штатного клоуна НИИ Склифосовского. Он, на самом-то деле, ненавидит свой черный юмор и дурацкую приклеенную улыбку. Ненавидит и Полину за то, что лишь она одна чувствует эту плохо скрытую фальшь. Она же терпеть не может собственную стервозность, ставшую стилем жизни. Она, глубоко внутри, за вросшимся в кожу лицемерием и некой истеричностью — хрупкая и до жути ранимая. И единственный, кто сумел разглядеть это в поддельно-напускном эгоизме — он. И Пастухову откровенно бесит это его понимание. Все, что имелось — эти связующие их флюиды, незримые, но такие ощутимые. Импульсы. Единство восприятий и идентичность несостоятельности жизней, построенных на самообмане. Слишком сильна взаимная неприязнь, чтобы между ними возникло что-то сильнее. Что-то, что бы пересилило вполне объяснимую холодную войну. Но это долбанное понимание. Вопреки всепожирающей ненависти, Полина обожала, когда он смотрел на нее так. Когда он читал между строк, когда чувствовал ее даже на расстоянии. Брагину нравились ее проникновенный взгляды. Просвечивающие насквозь. Но как же раздражала их обоих эта удивительная похожесть. Это парадоксальное сплетение их жизней. Ненависть вперемешку с любовью. Да, нелепо. Да, невозможно. По-идиотски, да. Но было. Между ними. В глухом стуке сердец, бьющихся о решетки ребер в одном ритме. В противных усмешках и подколах. И в противоречащих им тепло-поддерживающих переглядках, в коротких столкновениях тет-а-тет. Между ними — обожание и нетерпимость друг к другу. На грани безумства. — Да все наладится, Полин. — до невозможности глухо звучит его голос. — Наладится, Олег, наладится. — кивает она и коротко усмехается, с силой толкнув его в плечо. — Пил, мне больно вообще-то. — замечает хирург непривычно спокойно. Она опускает руку. — Дурак ты, Брагин. — Я тебя тоже люблю. — заявляет он, смотря ей в глаза, и мгновенно прижимает к себе, чувствуя, как ей плохо. — Почему ты, Олег, а? Ну вот почему? — шепчет Пастухова, утыкаясь ему в плечо. — Судьба, видать. — едва слышно говорит он, запуская пальцы в ее темные кудри. Спустя пару мгновений, они сидят по разным углам ординаторской, с неприкрытой неприязнью шипя в сторону друг друга, под аккомпонимент усталых вздохов несчастного Пастухова.