Калейдоскоп

Когда весь мир сходится в темной комнате с грубо обтесанным деревянным столом и массивными лавками, все кроме стремления к свободе перестает иметь значение. Темно, тесно, душно. По сравнению с камерой и ее жуткими обитателями — просто мечта. Он небритый, заметно похудевший и, кажется, немного свихнувшийся. Испуганная Саша не знает, что это «немного» уже почти достигло критической точки. Костя, привыкший к хорошей жизни и максимальному комфорту, освоиться в переполненном карцере, где за количеством заключенных не то, что спать, дышать приходиться по очереди, не сможет никогда. Лазарев сутулится и не смотрит девушке в глаза. Потому что знает, если поднимет взгляд — сломается окончательно. Она слишком привычная. Слишком живая. А Костя… А Костя отворачивается от нее максимально, чтобы не чувствовать горьковатого запаха кофе. Наскоро выпитый Покровской эспрессо — часть нормальной жизни. Той, которая уже навсегда стала для него прошлым. Его слишком сильно потрепало. Чувство вины и давящая атмосфера обреченности впервые в жизни до тошноты сильны. В комнате с небольшим окошком, исполосованным массивными железными решетками в два ряда, самое страшное — свобода совсем рядом. Буквально за стеной жизнь другая. Костя это знает и чувствует. И с завистью смотрит на грязное стекло, которое уже даже свет почти не пропускает. Те, кто за ним, в ином мире, светлом и необъятном, совершенно не ценят своих привилегий. За это Лазарев считает их полными идиотами. Впрочем, не так давно таким был и он сам. Ключевое слово — «был». Лазарева разрывает и душит зажатость в нескольких метрах затхлой камеры. Костя знает, что долго тут не протянет. А видя перепуганно побледневшую Сашу, которая касается его дрожащими пальцами, Константин окончательно решает для себя: Или выйти отсюда. Любой ценой. Или сдохнуть. Первое, конечно, предпочтительнее. Но не факт, что получится. Но Костя пришел к выводу — лучше уж нигде, чем здесь. Он видит, как плачет Покровская. Но предпочитает молчать, не нарушая сложившиеся рамки конфликта. Он слышит, как тикают ее наручные часики, отсчитывая секунды до расставания. Он давится жизнью. Ее извилистыми поворотами. Замудренными переплетениями и издевательскими ухищрениями, благодаря которым оказался здесь. Он теряется. В мыслях, в чувствах, в паршивости ситуации. Он помнит произошедшее посекундно. Каждый удар. Сашины крики и кровь на ламинате. И Кирилла. Его особенно четко. Костин мир неисправимо потрескался. Уже невозможно опомниться. Перед глазами — жизнь урывками, отдельными кадрами. Жизнь, в которой Покровской слишком много. Костя утверждает, что если он отсюда выберется — между ними все. Костя нагло врет сам себе. Но упорно делает акцент не на этом, а на слове «если». Сомнения. И жуткий страх. Страх не увидеть неба. Солнца. Зелени. Склифа. Матери. И еще уймы важного. Никогда. Лазарев боится потерять все это. И не меньше боится потеряться в этих обшарпанных стенах. Стена. Решетка. Конвоир в камуфляже и с каменным лицом. От этого — душа в пятки. С другой стороны — Саша. Но для Кости это еще страшнее. Потому что она, своя, привычная, родная, в этих гнилых декорациях — как лезвие к горлу. Лазареву уже четвертый день снится небо. Мрачное, предгрозовое, почти уже сверкающее стремительными молниями. Он помнит, что читал в каком-то старом бабушкином соннике, что темное небо — к разбитым надеждам. Лучше бы не помнил. Костя ждет и боится каждого свидания одновременно. Ждет новостей. И боится их же. Ждет Покровскую, на которую не может смотреть, потому что она для него — олицетворение свободы и живое напоминание о случившемся. И срывает все накопившееся на ней. О чем жалеет тут же, но высказать не хватает сил. И от собственных противоречий кровь в жилах стынет. Больше всего на свете Саша боится, что он не дождется.