Калейдоскоп

День выдался на редкость знойным. Солнечные лучи, светящие в огромное окно спальни казались огненными и прожигающими насквозь. Одежда противно липла к телу. А дышать было абсолютно нечем. Город будто накрыли стеклянным куполом и выкачали из-под него весь кислород. На аномальную жару было плевать лишь двоим, улегшимся под вентилятор и пьющим мелкими глотками чай со льдом. Они знали, что в этой жизни главное — уметь получать удовольствие. От всего. Нина, наскоро натянув трикотажный халат сиреневого цвета и, чисто символически пригладив распушившиеся волосы, открыла дверь. — Здорово. — тихо и как-то почти испуганно сказала она, пропуская гостью в прихожую. — Привет. Жарища на улице жуткая. — Марина принялась разуваться. — Ты определилась, в чем пойдешь к Лазаревым на свадьбу? — она, ломавшая голову по этому поводу уже не первый день, начала с места в карьер. И, не получив вразумительного ответа, бесцеремонно направилась в спальню. Нина открыла рот, собираясь было, что-то сказать, но остановить решительно настроенную Брагину так и не отважилась. Несколькими минутами ранее. Нина, удобно пристроившая голову на плече мужчины, вырисовывала пальцем на его груди какие-то незамысловатые узоры. Он по-хозяйски ее обнимал. — Ох, Нин, и что это я в тебя такой влюбленный? — Юрий Михайлович блаженно улыбнулся. Оба наслаждались сладкой тишиной и обществом друг друга. Ничто не предвещало беды… Сбил их с лирической ноты противный писк домофона. Оба вздрогнули от неожиданности и переглянулись. — Ты ждешь кого-то? — удивленно поинтересовался он. Нина приподнялась. Он безмятежно ей любовался. Аккуратно, кажется, даже затаив дыхание, провел рукой по ее обнаженной спине. Дубровская таинственно-мягко улыбаясь, задумалась. А спустя пару мгновений ее и без того выразительные глаза, кажется, расширились. Когда она вскочила, как ужаленная, Шейнман понял — не кажется. — Это Маринка. Я забыла, что мы договаривались встретиться. — обреченно сообщила женщина, пытаясь выудить из-под кровати тапок. — Ты что разлегся? — возмутилась она и, не дождавшись от мужчины каких-либо действий, принялась стягивать с него одеяло. — Какая Маринка? — Шейнман непонимающе уставился на коллегу, заполошно нарезающую круги по комнате в поисках сначала халата, потом расчески, а позже, видимо, бегающую уже по инерции. — Наша Маринка, какая еще! Брагина! — пояснила Нино уже из коридора, попутно швырнув в Юрия Михайловича его джинсы, почему-то лежащие чуть ли не у входной двери. Весь спектр эмоций, отразившийся на лице заведующего нейрохирургией, Дубровская не видела. И пламенную речь не слышала тоже. К счастью. Вернувшись, она застала его уже полностью одетого и, видимо, размышляющего о способах телепортации, которые бы сейчас несказанно пригодились… — Та-а-ак, — воодушевленно протянула Марина, распахнув дверцы шкафа, и принялась рассматривать одежду, прикидывая, что из этого подошло бы к предстоящему событию, — платье, блузка, юбка, — она сделала небольшую паузу, видимо, потеряв на несколько секунд дар речи, — брючный костюм, привет, Юра, джинсы, рубашка… — Привет, Мариш… — ответили откуда-то из недр шифоньера. Все-таки, как Юрий Михайлович не старался, хамелеона из него не вышло, и потому слиться со шкафом не удалось. Нина закрыла глаза руками. Ей казалось, что сердце даже биться от переполняющих эмоций перестало — лишь изредка вибрировало, так, для порядка. Невозмутимости подруги, как ни в чем не бывало продолжающей перебирать вешалки с одеждой, Дубровская искренне завидовала. Ей же самой сейчас больше всего хотелось залезть поглубже в этот несчастный шкаф и изнутри закрыться. Брагина, иронично улыбаясь, вытащила «на свет Божий» платье, по ее мнению, вполне подходящее. Покрутила его в руках и предложила: — Это, может? — В этом она на твоем Дне Рождения была. — раздалось откуда-то из-за вешалки с брючным костюмом. Нина смущенно захлопнула шкаф и прислонилась к нему спиной. От греха подальше. — Ну, в общем, мне одеть тоже нечего… — Марина усмехнулась. — Сегодня ты занята, — она кинула многозначительный взгляд в сторону шкафа, — поэтому давай завтра по магазинам пройдемся. Дубровская, стеснительно отведя взгляд, кивнула. И тут же закрыла руками щеки, горящие румянцем. — Ну я пошла. Пока. — Марина направилась к выходу, но, поравнявшись с подругой, остановилась и, постучав по дверце, усмехнувшись, повторила, — Пока, конспираторы. — Пока. — хором ответили хозяйка квартиры и обитатель шкафа. Последний добавил — Марина Владимировна, вы ничего не видели. — А, да, конечно. — Брагина кивнула. — Я перегрелась просто, вот и кажется…всякое. — понимающе улыбнулась она. — Ой, все, хорош лыбиться. — не выдержала Дубровская. — Пойдем, провожу. — Вот что ты ржешь, а? — возмутилась Нина, когда ее подруга удалилась, а кавалер вылез из своего заточения. — Вот не стыдно тебе? Запудрил мозги бедной женщине, что она все на свете забыла. — Стыдно, Нин, честное слово — стыдно. — он сел рядом с ней на кровать и, наклонившись, прошептал на ухо, — Совесть аж в ушах звенит. Особенно в правом. Нина расхохоталась. Он хитро улыбался. И вспоминал события вчерашнего вечера, плавно перетекшие в сегодняшнее утро. Следы помады, на вкус такой сладкой, идеально ровные изгибы тела, светлые кудри, пахнущие лавандовым шампунем, разбросанные по подушке, вкрадчивый немного ласковый шепот, рваные вздохи и небрежно смятая белоснежная простынь… Эта женщина безусловно стоила того, чтобы терпеть подколы Брагина, которые Юрий Михайлович знал, будут точно. Того, чтобы выглядеть вот так глупо. Того, чтобы по ее прихоти шифроваться от всего и всех. — Впервые вижу, как ты смущаешься. — Шейнман не лукавил — на работе Нина всегда казалась непоколебимой и уверенной. Он осторожно убрал с ее лица прядь волос. Сколько же нежности и трепета было в этом незамысловатом движении… Нина ничего не ответила — не могла. Задохнулась чувствами. Сгорела изнутри. Она только немного подалась вперед и поцеловала мужчину. Страстно. Прижалась к нему, будто желая слиться в единое целое. Смешаться. Раствориться. — Михалыч, тебе Михалыч звонит. — послышалось из кухни. Шейнман, выбежавший из ванной в виде, более, чем домашнем — в трусах и с полотенцем на шее, залпом выпил чашку чая, приготовленную Дубровской для него специально и, чмокнув ее в щечку, шутливо проворчал: — Навела Михалычей…