Ночной ветер

Проснувшись, Винда физически чувствовала себя как обычно: она была отдохнувшей, и никакая боль не напоминала о вчерашнем. Судя по всему, пока она спала, Гриндевальд наложил на неё восстанавливают чары, и это сбивало с толку вместе с остальным его недавним поведением. Она пыталась понять, было ли это искусной стратегией, чтобы привязать её к себе ещё больше, или это было... искренне?.. В пользу первого говорило множество сцен, всплывающих в памяти Винды, когда он мастерски изображал сочувствие и заинтересованность в целях привлечь на свою сторону. С другой же стороны, он никогда не делал этого на глазах у всех, это было больше интимным моментом, а вчера было похоже, что он забыл обо всех вокруг. Сам факт этих мыслей вселял в неё тревогу. Как бы Винда ни клялась себе в том, что сохранит разум и не позволит себе всерьёз думать о возможной взаимности, память была явно другого мнения, подбрасывая ей моменты, которые она не могла объяснить поиском выгоды. Винда никогда бы не подумала, что пресловутая любовь настигнет и её, да ещё и так жестоко. Пребывая в неоднозначных чувствах, Винда не спеша спустилась в столовую и принялась за завтрак. Только сейчас она поняла, как сильно проголодалась и как рада вернуться домой. Что было странно, сегодня в столовой никого не было в этот час, и она завтракала в одиночестве. После она пошла было в сторону их кабинета, надеясь застать Гриндевальда там и поговорить о произошедшем без вчерашних эмоций, как услышала в тишине коридора неуверенные шаги и сбивчивое дыхание. Пройдя пару поворотов, Винда заметила Куинни Голдштейн, спешно повернувшую в другую сторону, видимо, услышав её мысли. Вид у неё был неважный — бледная, с трясущимися в подступающей истерике губами и бегающими глазами. Винда нахмурилась. — Мисс Голдштейн? — в этот раз ей даже не пришлось изображать участие. — Что-то случилось? — М-мисс Розье... — девушка, одетая в нелепое розовое платье, совершенно выбивающееся из ситуации, попыталась улыбнуться, но вышло совсем плохо, и она оставила эту затею. — С-с вами всё в порядке? Вы уже встали? — она затравленно хлопала глазами. Винда подошла ближе и положила руки ей на плечи, напоминая самой себе Гриндевальда и Криденса. — Что случилось? — повторила она свой вопрос мягким, но не терпящим возражений тоном. — Ты была у Крауза? Голдштейн попыталась отвести взгляд. — Когда я пришла, он уже был в плохом состоянии, — она подняла на Винду свои голубые глаза, полные слез. — Гриндевальд хотел выяснить, что ему было нужно от вас, но он не говорил и... Мы... Губы Голдштейн затряслись, она асхлипнула и опустила голову. Винда поймала себя на мысли, что её это вовсе не раздражает: напротив, после пережитого вчера ей было жаль Куинни, попавшую в это совершенно не подходящее ей место по её вине. Хотелось бы думать, что заслуге, но всё-таки вине. Место Куинни Голдштейн было в кафе её обожаемого маггла, никак не в колыбели революции. Она мягко прижала девушку к себе. — Мы сломали его щиты, — пропищала Куинни и сильнее вцепилась в неё. Винда замерла. Разрушение внутренних щитов волшебника было сравнимо с поцелуем дементора: после этого у жертвы отказывала память и, помня всё, что было до, она не могла запомнить ни секунды последующей жизни, что фактически означало гибель её личности. Такие меры применяли во французском Аврорате несколько столетий назад, а после их запретили: после этого человек больше не мог вернуться к нормальной жизни. Винда сглотнула. — И что вы узнали? — спросила она, стараясь звучать спокойно. — Я не должна тебе говорить, — вздохнула Куинни. — Гриндевальд запретил... — Хорошо, — успокоила её Винда. Она не собиралась идти против его воли. — Иди к себе, отдохни... Винда проводила волшебницу взглядом и прислонилась к стене. Впервые за всё их знакомство её действительно пугали действия Гриндевальда. Он и раньше применял насилие, чтобы добыть нужную информацию, но никогда не принимал в этом участие сам, интересуясь лишь в результате. Она не замечала в нём излишней жестокости, и это подкупало, однако в этот раз всё было по-другому. Прошло совсем немного времени, а крайняя мера уже была применена, причём Гриндевальд не постеснялся привлечь Куинни, совершенно не вяжущуюся с подобными методами и ожидаемо трясущуюся от ужаса. Он применил к предателю крайнюю меру, и тот факт, что она тоже могла стать предателем, не выдержав пыток, вцепился в душу ледяными когтями. Сцена, где плачущая Куинни в таком же мятом розовом платье пробивает её ментальные щиты, пронеслась было перед глазами... — Винда. Она непроизвольно дёрнулась и обернулась. Гриндевальд шёл по направлению к ней. — Что ты тут делаешь? — спросил он, бросив короткий взгляд в коридор, в котором исчезла Куинни. – Я шла в кабинет и встретила Голдштейн, — Винда не привыкла ему лгать. — Вы велели ей не рассказывать мотивы Крауза. — Верно, — его лицо было нечитаемым. — Тебе для начала нужно восстановиться. Потом ты узнаешь. Она не стала спорить и отвела взгляд, стараясь спрятать свои тревожные мысли. Тем временем он взял её ладонь, приподнял рукав и прикоснулся к запястью Бузинной палочкой. Опешив, Винда завороженно следила за тем, как её и его кожа в том же месте светятся золотым огнём, и ощущала приятное тепло то ли от самой магии, то ли от того, что это его магия. В этот момент ей показалось, что они становятся единым целым, и место соприкосновения их рук — простая условность, не имеющая никакого физического смысла... Однако наваждение быстро ослабло, и на её глазах под его палочкой появилось маленькое чёрное пятнышко — на первый взгляд, родимое пятно, но, приглядевшись, Винда поняла, что это знак даров смерти. Такой же был и у него. — Если вновь окажешься в опасности, прикоснись к нему, — спокойно сказал Гриндевальд, поднимая на неё взгляд, проникающий в душу своей... мягкостью... Винда смотрела в его глаза и понимала, что все данные себе клятвы рушатся в этот момент, а недавние тревожные мысли сгорают без следа. Как она могла подозревать его в неоправданной жестокости, когда он лишь наказал по заслугам того, кто посмел разлучить их? Он хотел её защитить, связал их тела Протеевыми чарами, что было, в отличие от предметов, навсегда... Разве она могла его предать хоть под какими пытками? Не успев подумать, что на часах было утро, она потянулась к нему за поцелуем, на краю сознания понимая, что зря всё это время берегла себя от ложных надежд, пытаясь спасти своё сердце — оно и так было в его руках, а Гриндевальд уж точно не отдаст назад то, что забрал когда-то. Впрочем, сейчас это было неважно.