Ночной ветер

Винда дождалась, когда дыхание Гриндевальда привычно выровнялось, и, не позволяя себе остаться в его объятиях ни на мгновение дольше, осторожно вылезла из-под его руки. Накинув лежащее неподалёку платье и взяв в руки туфли, она тихонько выскользнула из комнаты, мимолётным взглядом через плечо отмечая, что сон хозяина крепости не был потревожен. Это было легче, чем смотреть на него с чётким осознанием, что в последний раз. Винда собиралась сбежать из этого места аналогичным способом тому, как была похищена Краузом, и в любой другой ситуации она нашла бы это ироничным. Однако в тот момент голову её заполнял звон отодвигаемых на второй план чувств, поэтому всё, о чём она могла думать, это последовательность действий, которые ей нужно было совершить этой ночью. Доверие, которым она пользовалась у Гриндевальда, а также, вероятно, его предположение, что в её спальне, кроме неё самой, бывает только он, стали причиной того, что её окна были непроходимым препятствием только снаружи. Изнутри же она могла просто открыть створки и, воспользовавшись метлой, достигнуть антиаппарационного барьера. Прыгать в таком положении она бы не решилась. Винде было известно, что такая особенность чар должна была позволить ей беспрепятственно покинуть Нурменгард в случае непреодолимой угрозы, однако лишних иллюзий на этот счёт не строила. Разумеется, речь шла не о том, что она была дорога Гриндевальду как человек, а лишь о том, что носитель его идей, планов, а теперь и наследника был гораздо более полезен в безопасности. В случае взятия крепости она могла как просто сохранить то, что несла в себе, в невредимости, так и, если дело совсем плохо, взрастить из этого новый виток революции. Винда с горькой усмешкой осознавала, что раньше, когда она не задумывалась о том, что с ней может произойти такая вещь, как внезапная беременность, она была бы рада нести такую важную миссию. Если бы той Винде пришлось представить теперешнюю ситуацию, она была бы счастлива принятием и доверием Гриндевальда, и только. Однако теперь она чётко знала, что такое материнские чувства и почему их так воспевают оба мира — магов и магглов. Всё просто: привычные устои ломаются изнутри, больно раня своими острыми краями. Она любила Гриндевальда, это и сейчас не подлежало сомнению, и их будущего ребёнка она любила не то чтобы больше, если эти два чувства вообще можно было сравнивать... Столько новых чувств... Однако величайший маг своего времени — и Винда точно знала, что это не забившийся в угол Дамблдор — лишь разгневается от её ухода, но быстро перешагнёт через это и пойдёт дальше, к лучшему миру, а его дитя... Его ещё не рождённое дитя полностью зависело от Винды Розье, что носила его под сердцем, и именно в тот момент единственное стремление защитить его виделось ей как высочайшее проявление преданности, пусть он никогда бы и не трактовал это понятие таким образом. Винда не могла, просто не могла видеть в своём будущем ребёнке средство достижения цели. Её разум был не в состоянии работать таким образом, пока внутренний взор рисовал прекрасную девочку, похожую на куклу, что дарили ей в детстве: с бледной кожей, правильными чертами и большими глазами — конечно же, разными. Винда всегда хотела дочь, но раньше и помыслить не могла, что будет любить её задолго до рождения, просто зная, кто её отец и от какого чувства она появилась... Она бы никогда не смогла подвергнуть этого ребёнка опасности, скорее себя бы подвергла, что, собственно, и делала в тот момент. Зная его как, возможно, знал только Альбус Дамблдор, она могла с уверенностью сказать, что он бы не понял её чувств и мотивов сейчас. Через несколько лет, когда почувствовал бы себя родителем в полной мере — она знала, что у мужчин это происходит по-другому — конечно, понял бы, вместе со всем миром, для которого было бы ясно, кто является главным слабым местом Гриндевальда. Она не могла этого допустить. Возможно когда-нибудь он поймёт... Не как соратницу, как женщину... Винда не собиралась предавать Гриндевальда, когда твёрдой рукой открывала оконную створку, сжимала до побелевших костяшек мелту, взбиралась на подоконник и ныряла в бездну. Правда не собиралась. Но пальцы, впившиеся в её плечо, и огонь в разных глазах указывали на то, что она вряд ли сможет объяснить это Гриндевальду. Вряд ли что-то сможет объяснить.