Ночной ветер

Первым, что увидела Винда, войдя в комнату, была ровная спина Гриндевальда и его сложенные за спиной руки. Он медленно обернулся на звук её шагов, и по его лицу сразу стало понятно всё. – Она больше не может здесь оставаться. В глубине души Винда знала, что так будет, уже давно, но, произнесённое вслух, его решение будто бы перекрывало воздух, до этого питающий её изо дня в день. Глупо было ждать, что Гриндевальд сделает такое исключение для собственной дочери, и Винда могла быть с собой откровенна: она не ждала. Её пустые надежды были в другом – в бессонных ночах, проведённых за книгами, и тщетных попытках натолкнуть дочь на малейшее проявление магии... Но не в мыслях, что Гриндевальд примет сквиба в своей семье. – Она не может вечно жить здесь, это не её место, – продолжил Геллерт, неотрывно глядя ей в глаза, считывая каждую эмоцию и выжидая её решение. – Когда всё изменится, мы даруем сквибам жизнь как людям с магическим происхождением, коих и так жалкое количество по сравнению с магглами. Она будет жить. Но не здесь. Это было оно. Гриндевальд отказывался от их дочери, но не отказывался от Винды, предоставляя ей возможность остаться с ним. Они оба знали, что она готова была покинуть его во имя спасения жизни Друэллы, но, гарантируя сохранность этой жизни, он ожидал, что она примет решение остаться с ним. И она приняла это решение уже давно. – После ухода твоего отца твоя семья уже несколько лет держит нейтралитет в этой войне. Нам на руку, что они так и не присоединились к нам. Они примут твоего ребёнка, отвернувшись от тебя? И всё-таки, они не зря были в своём, доступном для них смысле слова, неразлучны все эти годы. Винда и здесь мыслила в том же направлении. Признаться, это было лучшим вариантом из возможных. Чтобы быть рядом с таким человеком, как Гриндевальд, всегда нужно было идти на какие-то жертвы. Часто эти жертвы были совершенно незаметны на фоне тех чувств, что горели в её груди рядом с ним, но иногда приходилось голыми руками рвать ради этого свою душу. Винда уже это делала, сделает и сейчас. Она готова. И она, конечно, уже продумала, как. – Примут. Они ценят родную кровь. Молчание Геллерта не говорило – кричало – о том, что он, как и она, понимает, что подо всем этим подразумевается, но решение уже было принято. Ими обоими. – Хорошо. Вечером я пришлю портал. Сделай это и приходи в Главный зал – обсудим тактику в Бельгии, – закончил он и трансгрессировал, не сказав ничего больше. Сейчас не нужно было. Винда, наверное, должна была быть благодарна, что это поручено ей, ведь у неё теперь есть почти целый день, чтобы проститься с дочерью в лучшем случае на долгие годы. Она была, однако яд обиды за Друэллу стремительно растекался в её груди, подпитываемый тем, как хладнокровно Геллерт решил этот вопрос, и до вечера ей предстояло разобраться со своими чувствами. Она давно приняла решение. Разумеется, он даже не придёт на неё взглянуть. Возможно, вообще никогда, не только сегодня, в то время как Винда верила, что расстаётся с ней до тех самых пор, пока волшебники не победят в этой войне. Ведь как только это произойдёт, она сможет, нет, не признать её своей дочерью, об этом не может быть и речи, пока она рядом с Гриндевальдом, но видеться с ней, не опасаясь выдать свое слабое место врагам... Восемь лет назад, принимая решение сбежать вместе с ещё не родившимся ребёнком, она была уверена, что увлечение Геллерта ею временно, а плод их любви будет рядом всегда, и кто бы мог подумать, насколько она ошибалась. Пусть даже спустя столько лет она не могла объяснить, что удерживало Гриндевальда рядом с ней всё это время, Винда уже привыкла к сладкой, томительной мысли, что он – её, и это не изменится до тех пор, пока она не разорвёт эту связь ещё одним предательством, и она не собиралась. И, как ни странно, стирая выступившие слезы, прежде чем войти в комнату Друэллы, она не чувствовала вину за своё решение. Возможно, потому что её решения в этом и не было. Он бы её не отпустил. Она бы не смогла покинуть этот замок вместе с дочерью, а последней здесь действительно не место. И, пусть Винда и была уверена, что Розье никогда не простят и не примут её обратно, она выросла в этой семье и потому была уверена, что её дочь никто не обидит, кем бы она ни была. Возможно, её не будут любить так, как любили Винду до её ухода, но не обидят, и это сейчас главное. И, возможно, спустя годы, когда мир изменится, а Друэлла станет старше, она поймёт её. А сейчас ей предстояло сказать восьмилетней дочери то, с чем она, вероятно, будет жить годами.