проверка на сладострастие

— Ебаный свет! Я готов отдать душу за то, чтобы больше никогда не вставать в шесть утра... — Роман прогибает спину, пытаясь не быть похожим на старика. Стоит на обочине и курит сигарету, держит небольшую поездную сумку на плече, наслаждаясь тишиной и утренней эстетикой рассвета вдали от города. Убийственно красивый пурпурный рассвет так его привлекает, будто он то самое Светило, тонущее в пучине облачков, похожих на пенку. — Это ты... Вы... Вы Роман Сащеко? — пред ним появился тот самый юноша, к которому на вчерашних парах шла касть, неприятная ни Роме, ни этому человеку, и наверное зря этот диалог завязался, и он не знает, ответить сейчас или проигнорировать вопрос. — Да. — довольно холодно ответил Роман, стараясь лучше разглядеть черты смазливенького лица, будучи раздражённым положением, в которое они оба попали, и этим вынужденным разговором с чужим парнем. Мальчик понял, что Роме не лестно находиться в обществе с ним, поэтому развернулся от него вместе со своим огромным чемоданом, в котором без проблем бы он поместился, отходит от обочины и осматривает проезжую часть, где безмерно, интервалом в несколько минут, несутся грузовики с прайсом из города в город. Хоть Роман и не желает видеть никого, кроме себя и своего отвратительного характера, он всё же же более заинтересован в незнакомце, чем он Ромой. Его поведение может быть странным в такой комичной ситуации, когда два человека друг друга не знают, а один даже не стремится? Обходит его полноценный чемодан, хватает за плечи и смотрит в его глаза, которые тут выражают испуг, и вскрывают все проблемы, и при его взгляде, они прямо-таки загорались с новой силой. Рома долго смотрел на кудрявого, держа за плечи, выжимая из него истерическую улыбку и психическую тряску. Закончив свою проверку, после которой у того начал дёргаться правый глаз, он отпустил его, лёгким движением ощупывая руки, заканчивая костяшками, будучи перевязаными заляпанным бинтом, почерневшим от времени и крови, трогая их, на пальцах оставались следы. Это был первый пункт, почему Рома стал неуважительно относится к кудрявому, как к мазохисту, а это сомнительное дело может привести и к плачевному — суициду, личность стирает руки о бетон, и, так как, Рома жил по принципу: «суицид не выход», то он сразу попал под глаз Сащеко, который уже его возненавидел, хоть причины и сильно отличались от правды. Понимает, что этот тип ненормальный, осматривает асфальтовое полотно, раскинувшееся посреди поля, ожидая чего-то на колёсиках, что может завезти их в ту глушь, куда их послали по причинам «научного эксперимента, который перевернёт мир». Слышит гудок автобуса, как шумит мотор, и как кудрявого затаскивают силой, кидают вещи под сиденье, грубо говоря пристегнуться. Россия никогда не славилась добротой людей, она никогда не могла хвастаться трудолюбием народа ведь что делают люди на выходных, праздниках, Радунице, Новом году?... Из-за чего они стонут, где попадёт?... Из-за чего? Рому не стали затаскивать силой и кулаками, он сам мог это сделать, и намного совершенней для этих двух уставших водителей, которым сегодня нужно развезти десятки... Сотни людей по всему Петербургу. Глушь в действительности оказалась глушью. Их повезли за двадцать километров от города в какой-то лес, где в чаще стоит домик, а вообще, это сложно назвать домиком. Как только они вошли туда, и их посадили на замок под жесточайший контроль, то чувства подавленности и нехватки пространства не было. Комнаты были огромными, потолки высокими, окна на всю стену. Если натура Ромы была проста и не уязвима, и ему хватило получаса на разборки вещей, и остальные шестнадцать часов он будет просто бессмысленно сидеть и потирать брюки, то кудрявый подошёл к этому делу концептуально, шесть месяцев тоже срок, хорошо, что не тюремный. Три часа он вошкался туда-сюда, шугаясь, перекладывая вещи, что его мозг и лицо разорвались, а вещи так и остались лежать в чемодане, ожидая своего срока. С этого и начинается их история. Трудно сказать «их» история, скорее, противоположные друг другу истории, но главный смысл не теряется, а ещё больше закрепляется в умах учёных: «Подействовать на них, чтобы личные зоны сломались». Рома сразу выделил три основных правила, которые станут губительными для эксперимента, но ему, откровенно говоря, это неинтересно. У кудрявого два варианта: подчиняться, как миленький, или он окажется намотанным на кулак и размазанным по стенке. Первое правило было, не заходить на его территорию и не рушить личное пространство. Это правило он выполнял беспрекословно, боясь представлять, что же там происходит под крик колонок и визг Ромы, а ночью, всё подозрительно тихо. Ночь — время, когда кудрявый мог передвигаться по дому, хоть и на носочках, хоть не дыша, но всё же, без опаски за жизнь. Второе правило, было не трогать его вещи. Олег боялся прикасаться ко всему в этом доме, что для него было не домом, а квестом ужасов, и всегда казалось, что более страшного человека не существует. Третьим правилом оказалось молчать. В любых случаях, даже если бы дом загорелся. Рома никогда не любил, когда кто-то говорит много чего лишнего, а Савченко для него был пустым местом как в первый день, так и спустя месяц. Может, чуть-чуть была интересна его жизнь, что, как таковой, здесь не являлась. Для Ромы и Олега одинаково, в этом они были похожи и квиты, хотя, пока, они ещё не успели поцапаться, и пока ни один, ни второй не ходили с плохим настроением, с измождённым видом и горящей ненавистью в глазах. Утром, Олег готовил завтрак, при чём сам он его не ел. Ему противопоказаны такие продукты питания, как обычная глазунья с чаем. Он всегда готовил блюда Роме, ни смотря на то, что тот его на дух не переносит. Самое главное было то, что они каждое утро, они сидели на кухне вместе. Хоть кудрявый является главным ненавистником у Сащеко, но самым любимым занятием, лучше любого фильма и прослушивания музыки с самых мощных колонок, к которым имел неимоверную любовь с самого детства, стала эта художественная картина, когда у плиты, с пучком на голове, с абы-как заправленной футболкой и сонными глазами стоит Олег. Вроде бы, обычное дело, человек готовит. Но для Ромы, это какая-то странная грань между тем, чужой это человек, но жить с ним придётся ещё полгода. Олег готовил не так, как все женщины, как это принято. Он делал всё так изящно и прекрасно, что даже, вроде бы, неизменная вещь — каша и горячие бутерброды с сыром, колбасой и майонезом, казалась чем-то умопомрачительно невообразимым на один только вид, а на вкус ещё вкуснее. Хоть Рому этот парень и подбешивал, даже конкретно раздражал, но все те косые взгляды, упрёки и унижения, которые у него вырывались, из-за того, что он делал всё «по-девичьи», он поощрял еле заметной улыбкой на лице, и смущенным: «спасибо?!...». Он не знал, какую интонацию придавать таким словам, которые он никогда не говорил, даже самым близким, отцу и матери. Рома говорил это вопросом, не зная, требуются ли эти слова. Восклицает эту фразу словно вновь говоря это на весь мир, благодаря тех людей, которые друг друга ненавидят, но этот мир по прежнему остаётся любимым благодаря той крамольности с друзьями и подругами. Попытки сказать слова благодарности спокойно, чтобы сделать ему приятно, не увенчались успехом, как он говорил это с какой-то неизвестной ноткой в голосе, и чтобы не дай бог не испугать Олега, скрашивает ситуацию обниманием, и впервые за эти тридцать дней, Олег улыбнулся, посмотря на Рому и раскрасневшись, чувствовал себя не человеком. Он думал, что этого достаточно, чтобы наладить отношения. Нет. Он не знал, что у кудрявого малокровие. Когда лицо бледное, руки ледяные, а давление 90/50. Когда в ушах шум, в глазах всё плывёт, и ты падаешь в обморок на пол. Когда ты не понимаешь, какое сейчас время, где ты, кто рядом, а тело горит, горит от той крови, которая еле перетекает по капиллярам. Когда ты перестаёшь думать, дышать становится всё сложнее, и вместе с нервными окончаниями, отказывали и кости. Когда в организме отмирали лейкоциты, и тело выпадало из мира в летаргический сон. Рома зря думал, что Олег хотел умереть. Он хотел жить. Он любил жизнь, хоть и бытие отобрало у него главу семьи. Отец застрелился, когда он утопал в долгах государству. Может, дети в реальности отвечают за родителей, забирая все муки и страдания? Шесть бутылок молока и баночка актиферрина, которая закончилась ещё в прошлом месяце, вот, что ему необходимо, но никто не знает, что Олег болен анемией. Что алая кровь, идущая из костяшек круглосуточно, может закончиться, как и "радостная" жизнь. Рома был жутким эгоистом ещё с первых дней, расставляет приоритеты и правила, не обращая внимания на те шугания около крайней стены ночью. Тех криков в одеяло, когда они могли оставаться эхом в стенах этого дома. Той крови, которая оставалась на руках, ногах, одежде и полу, а он медленно умирал. Все шесть бутылок молока загребал себе Рома. Знаешь, для всего. Для кофе, для чая, просто так — порой, это заменяло ему алкоголь, который он протащил с собой в сумке, но выпил его молнией, сначала по чуть-чуть, а потом, по полтора бутылки. А ведь, это всего лишь обычное молоко, 2,5% жирности. Одному, вкуснейшее лакомство, шесть литров, другому, как канат в жизнь, который слишком скользкий, и он не то, что сорвался, он не мог за него ухватится. Олегу не оставалось шансов, кроме как втихаря кашлять кровью в рукава свитера. — Эй! — его одиночное тело, стоящее в свете лунном, слушая, как за дверью из крана капает и капает, неслышным звоном проносится по воде в ванне. Тихо подпирает дверь, чаша заинтересованности проливается и Роме нужно знать, почему кудрявый уже два часа безвылазно лежит в ванной. Видит перед глазами голого Олега, погруженного в холодную воду, а он, поджав колени, лежал в полупрозрачной сангрии, пока он был в отключке, после очередной потери гемоглобина. — Олег? — стоит над ванной, нависая над ней, смотря на каменное лицо, легонько трогая его за щёку. Он сам от себя в шоке, что кроме смущённого "спасибо", сказал ему что-то ещё, который сейчас лежит в красной воде, в ванной, ночью. Савченко молчит, склонив голову прямо к воде. Жив он, или мёртв? «Да не, мало ли ещё меня засадят, этого мне здесь не хватало». — окидывает тело Олега боязливым взглядом, выбегая из ванной, шугает в кровать, под одеяло, отгоняя от себя мысли об увиденном, крепко цепляясь за подушку рукой. Кудрявый медленно поднимается из воды, как он полностью покрылся красными пятнами, а зрение, с каждым днём всё хуже и хуже воспринимает мир, который так влюблён и любим. Сил хватает лишь на то, чтобы быстро накинуть на себя одежду и пойти убиваться в угол своей комнатушки, прикрываясь лёгким клетчатым пледом, скрывающий весь этот ужас. Идёт к кровати, оставляя за собой водяной шлейф неприятного красного цвета. Шесть бутылок молока.