могила светлячков

— Ты понимаешь, за что я тебя наказываю? — Федя не начнет до того, как получит четкий и внятный ответ. Андрей еще не до конца протрезвел, но голос у него ровный, язык не заплетается, только глаза как будто подернуты мутной дымкой — но Федя знает, что это не бухло. Андрея просто ведет от ожидания того, что последует дальше. — Ты наказываешь меня за то, что я снова слишком сильно напился, чуть не сорвал автограф-сессию, несколько раз перечил тебе на сцене и послал на хуй, — ровно перечисляет Андрей, неукоснительно следуя установленным между ними правилам. Он, конечно, называет далеко не все, но Федя не настаивает, список и так получается более чем внушительным. Он кивает, мол, хорошо, все правильно. Андрей стоит перед ним на коленях с заведенными за спину руками, смотрит перед собой и учащенно дышит. И молчит. Федя очень ценит такие моменты. — Раздевайся, — приказывает он, и Андрей, медленно поднявшись на ноги, так же неспешно начинает снимать с себя одежду. Федя смотрит на него и не может отвести взгляд — Андрей кажется ему слишком красивым всегда. Трезвым и с похмелья, с зелеными или с лимонно-желтыми волосами, послушным или бичащимся на все вокруг. В груди что-то сжимается от этой мысли, и Федя не дает себе продолжить. Андрею не нужно давать инструкции, он все давно знает сам. Раздевшись, он устраивается так, чтобы Феде было удобно, одну подушку привычно сует под бедра, вторую подтягивает к себе так, чтобы уткнуться в нее лицом. Если честно, Федя предпочел бы его видеть, это нужно и по технике безопасности. Прикажи он, и Андрей бы послушно перестал прятаться, но этого Федя сделать почему-то не может. — Будет пятнадцать ударов. Ты должен считать вслух, — он берет давно уже приготовленный ремень. Никаких стеков, флоггеров, плеток и прочих игрушек — они решили это негласно. Не хотелось, чтобы антураж отвлекал от сути происходящего. Федя примеривается, заносит руку. Первый удар — всегда самый сложный. Ремень аккуратно впечатывается в слегка отставленный зад, и кожа моментально розовеет. — Один, — звучит глухо, потому что Андрей говорит это, продолжая утыкаться в подушку. Федя медленно выдыхает. Понадобилось время, чтобы научиться делать это правильно. Федя всегда бьет примерно в треть силы, потому что у Андрея низкий болевой порог, и меньше всего хочется по-настоящему его травмировать. Опытным путем они выяснили, что неторопливые пятнадцать ударов — самый оптимальный вариант. И Федя никуда не торопится, долго примеряется перед тем, как вновь замахнуться, и пока он готовится, Андрей мелко дрожит от ожидания. Постанывать он начинает не раньше пятого-седьмого ударов. — В-восемь, — произносит уже с усилием. Федя, как зачарованный, смотрит на покрасневшую кожу. Это зрелище никогда не надоест, наверное. А в конце можно будет прикоснуться ладонью, ощутить, какой Андрей горячий, провести ладонью по ягодицам, вызывая ответный хриплый вздох. — Одиннадцать, — не сбивается только чудом, пожалуй. Выбирать место для удара все сложнее, и Федя еще немного снижает силу, но Андрей все равно что-то мычит в подушку. Последние два удара — почти без паузы, посильнее, по самым чувствительным местам, как завершающий аккорд, финальная точка, и Федя закрывает глаза на то, что Андрей перестает считать. Кожа под пальцами и правда такая горячая, что — иррационально — обжигает. Федя гладит ее нежно и невесомо, дает Андрею немного времени, а потом вынуждает повернуться на бок. Губы у того искусанные, под глазами — тонкие дорожки слез, но взгляд ясный, открытый. Спокойный. А еще у Андрея стоит. — Можно я..? — он не заканчивает вопрос, лихорадочно облизывается, но Федя все равно кивает. И смотрит, не отрываясь, как Андрей торопливо обхватывает член ладонью, дрочит себе резко и почти отчаянно. Хочется накрыть его руку своей и помочь, но нельзя, поэтому остается только наблюдать. Андрей жмурится и только кончая широко распахивает глаза. Обессиленный, он вытягивается на спине и расфокусированно смотрит в потолок. Федя напоследок гладит его по щеке и встает, чтобы уйти. Чужое саморазрушение сложно контролировать, а еще сложнее иметь дело с виной, которая потом накрывает с головой. Федя знает, что сейчас Андрею хорошо и спокойно, все его мысли и тревоги, кислотой разъедающие сознание, временно отступили на второй план. Они повторят, когда это понадобится. В ванной Федя забирается в душевую кабинку и быстро доводит себя до разрядки — это не очень сложно, картинки перед глазами все еще слишком яркие. Потом он смывает с себя усталость прохладной водой, долго вытирается жёстким отельным полотенцем. К его возвращению Андрей уже спит, и Федя осторожно ложится рядом, обнимает — и будет обнимать всю ночь.