Вещь

Duncan Laurence — Arcade

На следующий день Чонгук первым делом отправляется обратно в больницу. Встречаться с Ким Тэхёном он не планирует и едет абсолютно не за этим, разве что заглянет к нему в палату при условии, что тот будет спать. Он чувствует ответственность за него, ведь приступ случился в его присутствии, в его рабочем кабинете, и если говорить совсем откровенно — по его вине. Сделав глубокий вдох, он боязливо тянет нужную дверь на себя, заглядывает внутрь и врезается взглядом в пустую, аккуратно заправленную постель. Сердце отбивает два внеочередных удара, и, захлопнув дверь в палату, он быстрым шагом срывается к кабинету главврача этажом ниже. Если бы ночью Тэхёну стало хуже, доктор Ким бы обязательно позвонил Чонгуку? — Где Ким Тэхён? — после короткого нетерпеливого стука в дверь, забывая поздороваться, с порога восклицает Чонгук. — Ушел утром, — спокойно отвечает врач, заполняя от руки медицинские бумаги. — И тебе привет. — Как ты мог его отпустить? — возмущается Чонгук, округляя глаза и закрывая за собой дверь, чтобы их не могли подслушать из коридора. — Привет. — Я не могу силой удерживать пациентов, которые способны покинуть мою больницу своими ногами, — поясняет Сокджин, отрываясь от заполнения амбулаторных карт и предлагая жестом присесть напротив себя. — Чаю? — Да, пожалуйста, — выдыхает Чонгук, опускаясь в кресло и потирая пальцами переносицу. Спокойствие доктора Кима внушает некоторое успокоение, но поведение Ким Тэхёна не поддается логике и здравому смыслу. Ему настолько не дорога его жизнь? — А как же дальнейшее лечение? — Я подготовил ему все необходимое, — распаковывая у импровизированного бара одноразовые пакетики фруктового чая и опуская их в фарфоровые чашечки с блюдцами, Сокджин машет рукой в сторону стоящей вдоль стены белой консоли, на которой стоит резная медная рамка с фотографией доктора и его персонального андроида, хрустальная ваза с голубыми хризантемами и коричневый бумажный пакет. — Собирался позвонить ему во время обеденного перерыва. Если хочешь, можешь сам передать ему. — У тебя есть его номер? — оживляется Чонгук, отрывая взгляд от бумажного пакета, точно такого же, в котором он сам раз в три месяца забирает для себя таблетки. — А у тебя нет? — от удивления вскинув брови, интересуется Сокджин, передавая чашку ароматного зеленого чая одному из своих самых любимых и послушных пациентов. — Мне показалось, что вы хорошо знакомы. — Мы познакомились вчера, — бубнит Чонгук, задумчиво проводя пальцем по тонкой каемке фарфора. — Я не знаю о нем ничего, кроме его имени. — Ну, тогда я сам свяжусь с ним, — вздыхает Сокджин, опускаясь в кресло напротив Чонгука. Не в его правилах лезть в душу к людям и выпытывать. Если Чонгук не делится, значит это личное. — Нет-нет, — возражает тот. — Будет лучше, если я сделаю это сам. Вдруг он откажет тебе. — В лечении не будет никакого смысла, если оно не будет регулярным и систематичным, — устало произносит Ким, покачиваясь в кресле. Больная спина ненавязчиво напоминает о том, что всё-таки иногда нужно ночевать дома в постели. — Я положил таблеток с запасом, на два с половиной месяца, но если он будет бросать прием при первом же улучшении состояния… — На два месяца? — непонимающе переспрашивает Чонгук, перебивая. — Разве каждый курс лечения от осмотра до осмотра не длится три месяца? — Давай будем оптимистами, Чонгук, но давай не будем фантазерами, — он наклоняется вперед и складывает руки на столе, сцепляя пальцы в замок. Некоторое время медлит, прежде чем выдать свое заключение. — Два месяца для него — это потолок. — Но, — не соглашается Чонгук, и Сокджин видит явный настрой мужчины торговаться, что никак не вяжется с информацией о том, что эти два человека познакомились вчера. — Ведь прошло всего полгода, и препараты сейчас очень действенные и качественные, почему, почему только два месяца? Может удвоить дозу? Мне эти таблетки помогают уже годы. — Не всего полгода, а уже полгода, — терпеливо поправляет Сокджин. — Ты, если мне не изменяет память, обратился в мою клинику после первых тревожных симптомов спустя две недели, если не меньше, и соблюдал все мои предписания, а это основной принцип любой успешной терапии. И что значит удвоить дозу? Это не карамельки или витаминки, это сильнодействующие гормональные спазмолитики, у которых выявлено четыре разворота побочных явлений и целый список противопоказаний. Человек может умереть не только от существующей у него болезни, а и от неправильного или некомпетентного лечения, если даже не быстрее. Мне жаль, если тебя расстраивает такое положение вещей, но даже я не всесилен. Чонгук покидает клинику с номером Ким Тэхёна в телефонной книге, бумажным пакетом с лекарствами и оседающим где-то в глубине души чувством вины. Кутаясь под порывами ветра в расстёгнутое бежевое пальто, он проходит по парковке, садится в остывшую за время его отсутствия машину и аккуратно ставит медикаменты на пассажирское сидение. Время близится к полудню, и, судя по словам Сокджина, каждая потерянная минута может стоить Тэхёну жизни, поэтому медлить с телефонным звонком, из страха быть посланным к чертовой матери или попросту проигнорированным, категорически нельзя, поэтому Чонгук сразу же набирает телефонный номер, прикрывая глаза в ожидании ответа. — Я слушаю, — раздается напряженное с другого конца провода, вроде как обыкновенная реакция на незнакомый входящий вызов, но низкая хрипотца добавляет голосу немалую долю враждебности, отчего Чонгук сильнее щурит глаза, чтобы не дай бог не начать заикаться. Как же хорошо, что его сейчас никто не видит. — Здравствуй, Тэхён, это Чон Чонгук, — придавая интонации как можно более деловой тон, подает он голос. — Почему ты сбежал из больницы? Короткий вдох. — Потому что мне надо было на работу? Чёрт, почему так неловко. — Извини, я об этом не подумал, — виновато произносит Чонгук, прижимая ладонь ко лбу. В голове возникает полнейший балаган, и все мысли консервируются в вакууме. Он прикусывает нижнюю губу и плотнее прижимает телефон к уху, свободной рукой крепко хватаясь за руль. — Ты что-то хотел мне сказать, или это был единственный вопрос? — подсказывает Тэхён после обоюдного полуминутного молчания. — Мне нужно работать. — У меня твои лекарства, — спохватывается Чонгук, оборачиваясь в сторону изрядно измятого бумажного пакета. — Я могу сейчас завезти их тебе на работу, если ты не против. Доктор Ким настоятельно рекомендовал начать курс лечения незамедлительно. — Приезжай. Надо же, он способен мыслить рационально. — Скинешь мне адрес? — на вдохе спрашивает Чонгук, радуясь тому, что Тэхён не стал возражать или спорить. Что он не бросил трубку и не послал Чонгука куда подальше. Вместо этого он просто замолчал. — А ты не знаешь? — насмешливо. С чего бы ему знать? — Я не следил за тобой, если ты вдруг намекаешь на это, — оскорбленно восклицает Чонгук, оправдываясь и с горечью понимая, что звучит это крайне неубедительно. Со стороны Тэхёна все выглядит однозначно. Сначала домашний адрес, потом личный номер телефона. — Я скину тебе адрес, — доносится усталое из динамиков, и на фоне начинает слышаться усиливающийся гул и множество посторонних голосов, после чего разговор обрывается. Отмеченный в навигаторе маршрут ведет в промышленную зону города, заполненную дымящимися трубами, высокими металлическими заборами и неприветливыми лицами встречающихся по пути рабочих в темной одежде и масках на лицах, окидывающих чёрный, с тонированными стеклами мерседес Е класса пренебрежительными и завистливыми взглядами. Он припарковывается среди стареньких легковых автомобилей около одного из множества серых трехэтажных кирпичных зданий, теребя в руках телефон и не решаясь набрать нужный номер, чтобы сообщить о своем приезде. Недалеко от крыльца, на благоустроенной урной и лавочкой без спинки курилке, толпится кучка мужчин разного возраста, одетых в одинаковую иссиня-чёрную рабочую форму. Чонгук задерживает внимание на их изнеможённых лицах, и не сразу замечает, как дверца со стороны пассажира открывается, и Тэхён, небрежно подхвативший лежащий на сидении пакет, садится в машину и закрывает за собой дверь. — Держи, — он сует в руки упакованные медикаменты опешившему от неожиданности Чонгуку. — Я сказал еще вчера, что мне они не нужны. — Что? — переспрашивает Чонгук, недоуменно глядя на сверток, который отчего-то оказался у него в руках. — Почему? — Потому что, — холодно отвечает мужчина, с тоской поглядывая в сторону курящих перешептывающихся рабочих. Он бы многое сейчас отдал, чтобы сделать хотя бы одну затяжку. — У меня нет на это денег. — Все оплачено, — уверяет Чонгук, осторожно протягивая пакет обратно. — Просто прими их. Мне ничего не нужно взамен. — Я не буду их пить, — отрезает Тэхён. — Моя боль, это единственное, что у меня от нее осталось. Не спорю, ничего не чувствовать вчера было приятно, но больше мне не нужно. Любовь и боль — неразделимые понятия, — он одаривает Чонгука взглядом, полным отвращения. — Ты не поймешь. — Это не просто обезболивающие, это препараты, затормаживающие прогрессирование симптомов, — Чонгук начинает сердиться. — У тебя есть ребенок, разве тебе не хочется видеть, как она растет, не хочется принимать участие в ее воспитании? Нельзя быть таким эгоистом! Если есть возможность продлить жизнь хотя бы на полгода, — без малейших колебаний врет он. — Сделай это хотя бы ради нее. — Эти лекарства не замедляют проявление симптомов, — скептически кривит лицо Тэхён. — С чего ты вообще это взял? Потому что я десять лет на них сижу. — Не веришь мне, прочти инструкцию, там все подробно расписано, — вслух произносит Чонгук, с вызовом вскидывая брови и продолжая держать пакет на весу. Тэхён размышляет долгую минуту, нервно постукивая носком обуви по резиновому коврику и царапая ногтем рукав жесткой форменной толстовки, прежде чем бережно принять пакетик из чонгуковой руки. Все это время Чонгук украдкой разглядывает терзаемый сомнениями красивый профиль, темные вены на бледных кистях рук, мешковатую одежду, не подходящую ему по размеру и угрюмой цветовой гамме, на мелкую деревянную стружку, налипшую на ткань на груди и на бедрах. — Ты здесь работаешь? — опережая неловкие слова благодарности, Чонгук окидывает неубедительно заинтересованным взглядом территорию. — Что это за место? — Мебельная фабрика, — спокойно отвечает Тэхён, слегка улыбаясь уголком губ. — Тебе противопоказан физический труд, — наставительно говорит Чонгук, бегло прокручивая в голове остальные запреты и дозволения, которых необходимо придерживаться при их диагнозе. Для него это стало такой обыденностью, что он с налета не смог бы вспомнить и малой доли списка. — Меня всё устраивает, — говорит Тэхён, устремляя взгляд перед собой. — Здесь почасовая оплата, высокая ставка и гибкий график работы, который я выстраиваю сам. Можно брать ночные смены и отгулы. — Это может усугубить твое состояние, — Чонгук начинает закипать от того, что приходится разжевывать такие очевидные истины взрослому человеку. — Ты не можешь продолжать здесь работать! — Ты, наверное, забыл, что у меня целая куча долгов? — Я готов погасить их все, мое предложение в силе. — Не смеши меня, это огромная сумма! — У меня денег больше, чем я успею потратить до конца своей жизни, — выпаливает Чонгук и сразу же замолкает, понимая, как цинично и высокомерно, должно быть, это прозвучало со стороны. — Я имел в виду… — Ты ответишь мне честно, зачем ты прислал мне то письмо? — спокойно спрашивает Тэхён, впервые решаясь заглянуть в глаза собеседника. — Зачем повез меня в больницу, оплатил дорогостоящее лечение, зачем предлагаешь мне помощь в решении моих личных проблем? Какая тебе с этого выгода? Что тебе от меня надо? — Мне ничего не надо, — искренне отвечает Чонгук, позволяя Тэхёну изучающе смотреть в свои глаза в поисках в них правды. Потому что Чонгук не обманывает. — Я хотел познакомиться с тобой поближе. Без злого умысла или скрытого подтекста. И то, что я помог с лечением, на моем месте так поступил бы каждый. А закрыть твои долги я предложил из чувства благодарности. Тэхён не верит — Чонгук читает это по сквозящему в его глазах разочарованию. Он попытался, проявил терпение и участие, старался быть искренним и честным, но правда в том, что между ними нет ни одной точки соприкосновения. Чонгук только что окончательно в этом убедился. — У меня будет к тебе одна просьба, — Тэхён расправляет плечи и садится ровно, тянется к ручке дверцы, чтобы выбраться из автомобиля, и, сжимая в пальцах дорогостоящие таблетки, в последний раз оборачивается к Чонгуку. — Больше никогда мне не звони.