Вещь

Чонгук стоит посередине специализированного магазина элитного импортного алкоголя напротив полок с французским и итальянским белым вином и не имеет понятия, какое именно ему выбрать. Если бы он выбирал для себя — выбор однозначно упал бы на сухое вино или на сухое шампанское — тот немногий алкоголь, который могут пить андроиды, и к которому Чонгук давно привык. Терпкий кислый вкус, который медленно туманит голову и после которого не бывает похмелья или головной боли. Но Ким Тэхён, исходя из их совместно проведенного прошлого пятничного вечера, предпочитает вино сладкое, или, по крайней мере, полусладкое. Чонгук озадаченно поджимает губы, теряясь в огромном предложенном ассортименте, и в конечном итоге сдавшись, решается подозвать продавца-консультанта, оказавшимся к счастью помощником-андроидом, компетентно осведомленным во всех интересующих его вопросах. Из магазина он выходит с красным фирменным пакетом в руках, от которого сразу же избавляется, бросив его в урну около дверей, дабы не смущать Тэхёна громогласным названием магазина. Ему он в случае необходимости небрежно сообщит, что купил две первые попавшиеся под руку бутылки по дороге в супермаркете, и ни за что не признается, что потратил на этот выбор целый час своей жизни. Жизни, в которой осталось совсем немного этих самых часов.

*flashback*

— Чонгук, очнись, Чонгук. Чонгук! Кажется, он только-только начал засыпать, как настойчивый голос выдергивает его из сладкой дремы. Веки тяжелые, руки ватные, в спину будто вогнали металлический кол. Чонгук трется затылком о бархатное изголовье, чтобы убедиться, что он сидит в собственной постели. — Что случилось? — хрипит он не своим голосом, приоткрывая глаза. В комнате темно, из освещения горит только маленький огонек подсветки увлажнителя воздуха. Силуэт Тэхёна сидит на кровати рядом, на коленях, его расслабленные руки покоятся на бёдрах. Эмоций на лице не видно, но что-то определенно произошло. — Ты не дышал, — озвучивает он закравшееся секундой ранее чонгуково подозрение. — Целую минуту. — Такое ведь случалось и раньше? — с фальшивым равнодушием спрашивает Чонгук, отворачиваясь к прикроватной тумбочке за молоком, чтобы смягчить горло. — Нет! — блондин двигается ближе и перемещается к Чонгуку на бедра. — Если бы я сейчас не разбудил тебя, ты бы больше не проснулся. — Однажды так и произойдет. — Не обязательно! — Тэхён берет чонгуково лицо в тёплые ладони, заставляя его посмотреть себе в глаза. — Если Ким Тэхён по-настоящему тебя полюбит. — Он не полюбит, — спокойно отвечает Чонгук, ласково убирая со своего лица родные ладони. — Он не верит, что человека можно полюбить за короткий срок. Я не успею. — Ты недооцениваешь себя, — хмурится он. — Тебя очень легко любить. Уж я-то это знаю. — Это совсем другое, Тэхён, — мягко произносит Чонгук, проводя кончиками пальцев по гладкой щеке. — Это совсем другое.

*flashback*

Забежав в подъезд с кем-то из соседей, и поднявшись на нужный этаж, Чонгук поправляет растрепавшиеся волосы и нажимает на кнопку звонка. В последний раз они с Тэхёном созванивались два дня назад, и Чонгук не давал точного ответа по поводу сегодняшнего вечера — не хотел показаться слишком навязчивым. Дверь сразу же распахивается, но на пороге вместо хозяина квартиры оказывается Юнги. Он молча пропускает мужчину внутрь и, закрыв за ним входную дверь, все так же, не говоря ни слова, протягивает руки, чтобы помочь с его ношей и курткой. На звук в прихожую, сложив на груди руки, выходит Чимин. Его взгляд такой же, как и у Юнги — потухший и поникший. И они оба одеты в уличную одежду. — Что-то случилось? — тихо спрашивает Чонгук, снимая с ног обувь. — Мы только вернулись с похорон, — бесцветно отвечает Чимин, растирая ладонью лицо. — Каких похорон? — мямлит Чонгук, обходя Чимина и проходя в гостиную. Поджав под себя ноги и укутавшись в плед, на диване маленьким калачиком сидит Сомин. Ее покрасневшие глаза опухли от слез. Она теребит в пальцах бумажный носовой платок и тихо всхлипывает, всецело погруженная в свое горе. Жёсткая удавка стягивает чонгукову шею, к горлу подкатывает ком, перекрывая дыхание, а виски сдавливают под напором невидимые тиски. — Где Тэхён? — отдаленно слышится его собственный голос. Он оборачивается к Чимину, чтобы потребовать у того подробностей, как в проеме появляется Тэхён. Живой, здоровый и невредимый. В широких клетчатых льняных бежевых штанах и футболке, с большой чашкой ароматного какао в руке, с плавающими в нем белыми зефиринками, которую он относит и передает в руки Сомин. — Вы мне объясните толком, что случилось? — хмуро шепчет Чонгук, обращаясь к Юнги. — У них хомяк сегодня умер, — говорит он равнодушно, пожимая плечами. — Мы все вместе ходили во двор, чтобы похоронить его в коробке из-под фена. — Хомяк? — облегченно выдыхает Чонгук, готовый взорваться истерическим смехом. — Угу, — мычит в ответ Юнги, пряча руки в карманах брюк. Чонгук искренне не понимает отражающейся на лицах этих людей безысходности. По характеру все хомяки одинаковые, не отличаются особым интеллектом и стоят по сто вон за килограмм. Он готов хоть завтра скупить ей половину зоомагазина и привезти разномастных хомяков различных пород, размеров и окрасов. — Мы, наверное, с Юнги пойдем, — устало произносит Чимин, на что его парень согласно кивает. — Увидимся в понедельник, Тэхён. — Хорошо, — меланхолично отзывается тот, не отрывая невидящий взгляд от экрана телевизора и бездумно поглаживая дочь по волосам. — Я тоже пойду, — говорит Чонгук, пятясь назад следом за парнями. — Не надо, — останавливает его Чимин. — Останься с ними, — он еще раз оценивающе глядит на брата, выглядывая из-за чонгукова плеча. — И проследи, пожалуйста, чтобы Тэхён хотя бы что-то съел, мы принесли много еды. В последнее время у него очень плохой аппетит. — Я постараюсь, — обещает Чонгук. Он возвращается в гостиную и озадаченно надув щеки, шумно выдыхает. Нужно что-то сделать или что-то сказать. Вот только что? — Сомин, — начинает он, присаживаясь на край мягкого кресла. — Давай завтра все вместе съездим в зоомагазин и купим тебе нового хомячка. Любого, какого захочешь, и какой тебе понравится. Можем купить точно такого же, и ты сможешь дать ему то же самое имя. — Мы не сможем купить такого же, — горько отвечает она. — Мы купили Стиви вместе с мамой два года назад, — тихим голосом произносит она, поднимая на Чонгука глаза, полные слез. — Она сказала, что учиться любить нужно с малого, и купила мне его, взяв обещание, что я буду о нем заботиться. А потом она умерла. Теперь умер Стиви. И папа тоже умрет. — Я не умру, — отрицает Тэхён, двигаясь ближе и прижимая маленькое хрупкое тельце к себе. — Когда-нибудь да, но это будет очень нескоро. — В моем классе все говорят, что скоро. — Они ошибаются. — Ты говоришь, что он жил у тебя два года? — спрашивает Чонгук, воодушевляясь, и после короткого кивка продолжает: — Значит, он прожил у тебя полную, счастливую жизнь, и умер от старости. Любой бы позавидовал его судьбе. В этом нет ничего плохого, и твоей вины тоже нет. — Правда? — с надеждой и с недоверием в голосе спрашивает она, смаргивая слезы. — Абсолютно точно, — уверенно отвечает Чонгук. Сомин вытирает кулачками лицо и тянется руками к стоящему на столике какао, а Тэхён, поймав чонгуков взгляд, беззвучно шепчет ему «спасибо».

*****

Nathan Wagner — Innocence

— Подождешь, пока я отнесу Сомин в постель? — вполголоса спрашивает Тэхён, поднимаясь с дивана, и Чонгук переводит взгляд на сладко сопящую, укутанную в плед девочку, которая ещё минутой ранее бодро перебирала телевизионные каналы в поисках мультиков. — Конечно, — одними губами отвечает Чонгук, стараясь не потревожить безмятежный детский сон. За те несколько часов, что они провели втроем, они успели опустошить две бутылки вина, несколько коробок с лапшой вок с курицей и морепродуктами, и продегустировать самодельный чиминов пирог с замороженными вишнями, который оказался горьким из-за переизбытка корицы и ванили. Тэхён откидывает плед в сторону, поднимает спящую крепким сном Сомин на руки, прижимает к своей груди и, придерживая ладонью ее голову, уносит из комнаты. Пользуясь выдавшейся возможностью, Чонгук встает с места и подходит к полке с рамками фотографий, разглядывая их с тем любопытством, которое бы побоялся демонстрировать в присутствии хозяина дома. Девушка, находящаяся рядом с Тэхёном на каждом снимке, поистине невероятно красивая, милая и приятная. Тэхён улыбается на каждой фотографии счастливой улыбкой, на одной они в солнцезащитных очках, смеются, находясь под включенным газонным поливом. Видимо, она пыталась убежать, но он не позволял ей, крепко удерживая рядом за тонкую талию. На другом снимке они в одинаковых смешных серых варежках держат высокие чашки с горячим парующим какао и плавающими в них зефирками. Точно такое какао Тэхён сегодня готовил для Сомин. Чуть поодаль стоит фотография девушки в цветастом оранжевом сарафане и такой же широкополой шляпе с выделяющимся округлым животиком. Тэхёна на снимке нет, но Чонгук не сомневается, что тот является фотографом. Солнечные блики засвечивают половину снимка, но от этого он лишь больше кажется живым. — Не хочешь выйти, подышать? — вернувшись обратно менее чем через минуту, Тэхён кивает головой в сторону балкона, и, пропустив гостя вперед, босиком выходит на покрытый кафелем пол и закрывает за собой дверь. Чонгук подходит к открытой настежь створке окна и полной грудью вдыхает влажный ночной воздух, прикрывая от удовольствия глаза. Тэхён шуршит позади него, срывая целлофановую пленку с новой пачки сигарет, достает одну и тут же чиркает зажигалкой, подкуривая и тоже закрывая в удовольствии глаза. — Что ты делаешь? — испуганно шипит Чонгук, оборачиваясь на звук зажигалки. — Тебе нельзя курить! — Кто это сказал? — приоткрывая один глаз, интересуется мужчина, откидываясь спиной на стену и упирая затылок в необработанную кирпичную кладку. — Любой это скажет, — закипает Чонгук в негодовании. — Тебе доктор Ким не писал об этом в рекомендациях? Если тебе в первые дни приема препарата становится легче — это не значит, что ты можешь бросать их прием, самовольно снижать дозировку или усугублять своё состояние такими вещами, как курение. — Успокойся, — раздраженно осаживает его пыл Тэхён, стряхивая первый столб пепла в пепельницу. — В этой пачке сигарет больше, чем успею выкурить до конца своей жизни. Чонгук впервые замечает это: невидимую высокую стену, собственноручно воздвигнутую вокруг себя в защитных целях. Он смотрит невозмутимо и выразительно, выражая взглядом то, что его слова имеют двойной подтекст. Никто не имеет морального права ему указывать. И необдуманно брошенная Чонгуком фраза о том, что у него денег больше, чем он успеет потратить до конца своей жизни — не прошла для Тэхёна бесследно и не забылась. Человеческая память весьма избирательна. Она сосредотачивается только на тех фрагментах, которые считает для себя особенно важными, тревожными или болезненными. — Не говори глупости, Тэхён, — говорит Чонгук, отводя взгляд в открытое окно и наблюдая за тем, как с ветвей деревьев капает дождевая вода. — Ты проживешь намного дольше. Тэхён хмыкает, ударяясь затылком о твердую каменную поверхность. — Я выкуриваю одну сигарету в день, — устало поясняет он, и Чонгук опять физически ощущает на своей щеке тяжелый взгляд. — Рано утром или поздно вечером. Ты не допускаешь мысли, что это единственные минуты для меня, когда я могу почувствовать себя счастливым? Тэхён делает последнюю затяжку, втягивает ядовитый дым, прожигая табак силой дыхания до самого фильтра, и, под осуждающим чонгуковым взглядом так и не испытав желаемого удовольствия от скуренной сигареты, грубо тушит окурок в пепельнице и первым возвращается в квартиру. — Нужно бы убраться, — нехотя признает Тэхён, потирая ладонью лоб. — Не хочу оставлять этот бардак на завтра. — Я помогу, — отзывается энтузиазмом Чонгук, радуясь тому, что он может быть полезным хотя бы в такой мелочи, и принимается складывать грязные тарелки в стопку и отправлять фантики от конфет в пустой пакет из-под чипсов. — Спасибо, я могу сам, — останавливает его Тэхён, забирая из чонгуковых рук тарелки, которые тот уже намеревается уносить в кухню. — Не веди себя со мной так, будто я инвалид или смертельно болен. Тэхён или сверхчеловек или окончательно спятивший псих, если находит в своем состоянии в себе силы на то, чтобы так цинично отшучиваться. Игнорируя верхний свет, Тэхён в темноте проходит к мойке, опускает посуду в глубокую раковину и зажигает тусклые лампы вытяжки, служащие ему любимым источником света в темное время суток. Чонгук бесшумной поступью заходит вслед за ним, останавливается около обеденного стола и становится к стене, подперев ее плечом. — Уберешь лишние продукты в холодильник? — вежливо просит Тэхён. Он не хочет напрягать Чонгука своими рутинными обязанностями, но с его помощью он все сделает в два раза быстрее. — Если тебя не затруднит. — Конечно. Оттолкнувшись от стены, он подхватывает с обеденного стола коробки с ресторанной едой и отправляет их на верхнюю полку холодильника, случайно замечая пустующие контейнеры для свежих фруктов и овощей. — Тебе следует покупать больше свежих фруктов и овощей, — без задней мысли советует Чонгук. — Детям необходимы витамины. Особенно в раннем возрасте и в зимнее время года. — Я бы мог сказать тебе, — терпеливо отвечает Тэхён, счищая остатки еды с тарелок в мусорное ведро. — Что у тебя нет детей, и ты не имеешь представления об их воспитании. И, наверное, был бы прав? Но насчет того, что ты говоришь — я и сам знаю, поэтому можешь не волноваться, за ее рационом я слежу внимательно. Захлопнув дверцу холодильника, Чонгук отходит обратно к столу и следит за тем как Тэхён, открыв воду и выдавив на губку немного геля, вспенивает ее в руке и начинает намыливать первую тарелку. — Нельзя пользоваться моющим средством для посуды без резиновых перчаток, — быстро говорит Чонгук. — Там большая концентрация канцерогенов, и это очень вредно для рук. Тарелка выскальзывает из ослабших тэхёновых пальцев и с грохотом падает на дно раковины, заставив Чонгука вздрогнуть всем телом. Тэхён ударяет по крану, перекрывая воду, опирается обеими руками о края мойки и, обессилено ссутулив плечи, склоняет голову вниз. От образовавшейся тишины закладывает уши. Чонгук беспомощно смотрит на его подрагивающую мелкой дрожью спину, не решаясь подойти ближе. — Мне так тяжело. Тэхён произносит это на уровне собственной слышимости, не заботясь о том, что он останется неуслышанным, но в ночной тишине эта короткая фраза раскатом грома разносится по кухне, тяжелым шаром для разрушения зданий ударяясь о стены и о чонгуково сознание. Он шумно выдыхает, заглушая дыханием вырывающийся из груди всхлип, и быстро тянется к рулону бумажных полотенец, отрывая сразу пару штук и принимаясь беспорядочно тереть жёсткой бумагой лицо. Чонгук в два больших шага оказывается рядом за его спиной, несколько мгновений борется с собой и своей нерешительностью, но быстро взяв себя в руки, кладет ладонь на чужое плечо. Разворачивает прячущего взгляд мужчину лицом к себе и, забрав из его рук скомканное бумажное полотенце, чтобы тот не травмировал нежную кожу лица, аккуратными прикосновениями промакивает с его лица слезы. — Что, — сквозь слезы усмехается Тэхён насмешливо, коротко вдыхая через рот, покорно принимая чужое вмешательство. — Это я тоже делаю неправильно? Чонгук отрицательно мотает головой, до боли прикусывая губы. Стоящий рядом и поддающийся его рукам Тэхён выглядит сейчас таким крохотным, таким беззащитным. Таким сломанным. Парадокс всех сильных людей. Слабые люди подобны тонким гибким деревцам, гнущимся при порывах ветра. Их прижимает к земле, треплет со стороны в сторону, срывает листья, обламывает сухие ветки. Но стоит ветру прекратиться, и они выпрямляются, оставаясь невредимыми. А есть деревья сильные, с широкими необъятными стволами и могущественными корневищами. Высокие, величественные. Они с легкостью переживают ураганы, землетрясения и цунами. И в один прекрасный день с мощным треском безвозвратно ломаются от того, что кто-то им вдруг указал на то, что посуду лучше мыть в перчатках. — Я больше всего на свете хочу только одного, чтобы она жила в мире, — его голос не выдерживает внутреннего напряжения и срывается до еле различимого шепота. — В котором она не будет бояться любить, — он выдыхает горячий воздух, и новые слезы срываются с его глаз. — Но как она сможет, если все вокруг боятся? Облизав соленые губы, Тэхён поднимает покрасневшие и остекленелые от застывших слез глаза, открыто признавая свою слабость и высматривая в глазах напротив успокоение и сочувствие. Умоляя об утешении. Чонгукова избирательная память любезно подсовывает ему картинки с воспоминаниями, отпечатанными в его голове с момента их первой встречи и первого тэхёнова взгляда, поразившего его на тот момент до глубины души. — Я никогда, — охрипшим от волнения голосом произносит Чонгук. — Я ни разу его не трахал. Он всего лишь попытался сказать этим самым, что андроид в его жизни это не просто игрушка или кукла. Что он полноценная личность, хоть и искусственно созданная, что он лучший его, Чонгука, друг. Что он тот единственный человек, робот, существо, плевать на все людские предрассудки, кому не безразлична его жизнь. Но замечая, как тэхёновы губы расползаются в безумной улыбке, до него запоздало доходит, что это вовсе не то, что тот ожидал от него услышать. — Меня, по-твоему, должно это волновать? Чёрт. Чонгук не подразумевал свои предпочтения в сексе, но прозвучало это именно с таким смыслом. — Я просто хотел, чтобы ты это знал… То ли под тяжестью внимательного взгляда, то ли от запоздало ударившего в голову вина, Чонгук опускает взгляд на тэхёновы гладкие приоткрытые губы, загипнотизированно рассматривая и следя за каждым мимолетным их движением. Его пальцы непроизвольно тянутся к его лицу, и он делает то, о чем думал со дня их первой встречи — эфирно проводит подушечкой большого пальца сначала по влажной щеке, убирая упавшую ресничку, затем по морщинке, ведущей от крыла носа к уголку губы, мысленно разглаживая ее и чувствуя, как мышцы лица медленно расслабляются от ласкового невесомого прикосновения. Ему так идут эти морщинки, служащие настоящим украшением его благородных черт лица и только подчеркивающие его превосходство над любыми другими людьми. И над его андроидом тоже. Если бы в нем не бушевали сомнения касательно того, что ему, возможно, будет противно или брезгливо целовать человека, и ему не понравится, он бы попробовал поцеловать Тэхёна. Это ведь способно сближать двух людей? Чонгук уверен, что хорош в этом, и целоваться любит безумно, но за всю жизнь для этого у него был только один партнер, и в вопросе первого поцелуя он крайне неопытен. И если бы не выпрямившийся, оттолкнувшийся от столешницы, подавшийся вперед и накрывший его губы Тэхён, он бы так и продолжал стоять обездвижено, взвешивать и анализировать. Чонгук не чувствует с его стороны напора, но всё равно раскрывает свои губы навстречу его поцелую и закрывает глаза, чтобы прочувствовать момент. Он ощущает привкус горькой выкуренной сигареты, сладковато-кислый вкус белого вина и что-то еще, абсолютно для него новое, манящее и неуловимое. То, что заставляет пробовать снова и снова в надежде распознать. Чонгук громко тянет носом воздух, из последних сил контролируя сбившееся дыхание. Зарождающийся в груди кашель, отрезвляя, заставляет Тэхёна разорвать контакт с чужими губами и широко распахнуть глаза. — Извини, — шепчет он виновато, искренне сожалея о неуместном порыве и находясь в полной готовности от стыда провалиться сквозь землю. — Третий бокал вина был лишним. — Ты выпил шесть. — Я об этом и говорю. Чонгук не успел распробовать диковинный вкус чужих губ, и ему определенно мало. Он двигается ближе, зажимая Тэхёна между собой и кухонной столешницей, и чувствует при такой тесной близости вызванную взволнованным трепетом сердца вибрацию, исходящую от его тела. Он целует его мягкие губы повторно, инициируя каждое ответное тэхёново движение самостоятельно, скользя языком смелее, но не менее нежно. В нем нет страсти или похоти, нет пошлости. Этот поцелуй не прелюдия перед сексом. Это невербальное общение, интимное и чувственное. Это утешение сломленным и исцеление раненым. Тэхён, до этого находивший опору в одной лишь мраморной столешнице за своей спиной, отпускает ее, разжав занемевшие пальцы, и переносит холодные руки на чонгукову талию, скользя ладонями вдоль чужой поясницы и собирая с его кожи тепло сквозь белый хлопок дорогой рубашки. — Папуль? Услышав тонкий родной голос, Тэхён отстраняется молниеносно быстро, стыдливо прикрывает распухшие от поцелуя губы ладонью и незаметно стирает с них свою и чужую слюну, упираясь второй рукой в твердый чонгуков живот в слабой попытке отодвинуть его от себя. — Сомин, ты почему проснулась? — прокашлявшись, с напускной невозмутимостью интересуется Тэхён. — Захотелось пить, и решила прийти попить водички, — проходя мимо, и глядя снизу вверх с подозрительным прищуром отвечает она. Забравшись ногами на низкую скамеечку около столешницы, Сомин берет обеими руками графин с водой и наливает полный стакан до самых краев. Поворачиваясь вполоборота и переводя сосредоточенный изучающий взгляд с застывшего в недоумении гостя на устремившего взгляд в пол отца и обратно, она залпом выпивает все содержимое и с громким стуком ставит стакан обратно на серебристый поднос. — Вы сейчас целовались? — заключает она, наконец. — Что? — спохватывается Тэхён, делая еще одну смешную попытку отодвинуть Чонгука подальше. — Нет, конечно. Тебе показалось. — Папуль, — нравоучительно произносит она снисходительным тоном, спускаясь со скамейки на пол. — Мне уже семь лет, а не шесть. И я раньше много раз видела, как дядя Чимин целуется с дядей Юнги на нашем балконе.  — Чего? — возмущенно восклицает Тэхён, шокировано округляя глаза. Чонгук склоняет голову вбок, с трудом сдерживая улыбку. — Они больше не остаются у нас ночевать. — И еще дядя Чимин, когда читает мне перед сном сказки, всегда уточняет, что прекрасные принцы влюбляются не только в принцесс, но и в других принцев тоже. — И ты тоже больше у них не ночуешь, — ошарашенный услышанным, говорит Тэхён, растерянно моргая. Сомин растет и познает мир намного стремительней, чем ему, как отцу, хотелось бы. — И с дядей Чимином я обязательно об этом поговорю. Завтра же. — Спокойной ночи, — лепечет она, пожимая плечами и одаривая Чонгука мимолетным одобрительным взглядом, и шаркая по полу тапочками с большими заячьими ушами, уходит из кухни. — Извини меня, — опустошенно говорит Тэхён через некоторое время обоюдного молчания в полумраке кухни, освещаемой лишь тусклыми желтыми лампочками закопченной вытяжки. Чонгук хочет уверить его, что нет ничего плохого в том, чтобы хотя бы изредка позволять себе то, что хочется, и делать в порядке исключения что-то исключительно для себя, но вслух ничего из этого не произносит. — Останешься до утра? Что? Тэхён сводит брови к переносице, пугаясь собственных вырвавшихся слов. — Я имею в виду, что уже поздно, и тебе необязательно ехать в такую даль по темноте, — торопливо оправдывается Тэхён, снова пряча свой взгляд и не замечая, как искажается чонгуково лицо в гримасе боли. — И я мог бы постелить тебе на диване в гостиной. Или мог бы лечь с Сомин… — Я не могу. …и уступить тебе свою спальню. Тэхён осекается на полуслове, зажмуривая глаза и часто кивая в понимании, мол, конечно, я понимаю, что сморозил откровенную ерунду. И то, что ты сейчас стоишь вплотную ко мне на моей кухне, и то, что одиннадцать минут назад позволил себя поцеловать, а десять минут назад целовал сам с полной отдачей — ерунда. Тэхён взрослый мальчик и понимает. Чонгук, в отличие от него, Тэхёна, не обязан проводить ночь в одиночестве в пустой холодной постели.