Не назад, а только вперед
25 ноября 2018 г., 17:30
«я храню твой портрет в закоулках души — на подземной реке, где шуршат камыши. на кусочке небес между тающих звёзд, на прощальном письме почерневшем от слёз»
Едва прозвенел спасительный звонок, возвещая о конце лекций, как я ощутила в висках нарастающую пульсацию – не от переизбытка знаний, а от отчаянного желания как можно скорее испариться, раствориться в воздухе, уйти из-под ледяного взгляда того, кого я про себя давно уже окрестила «больным ублюдком». Каждая извилина мозга напряглась, каждая фибра души требовала одного: бежать. Не сказать, что мной овладел панический ужас – я не из тех хрупких ланей, что падают в обморок от мужского рыка. В моей сумочке, верной спутнице и молчаливой хранительнице секретов, всегда дремал перцовый баллончик, а складной ножик в заднем кармане джинсов уже давно ждал своего часа, готовый пробить невидимую, но ощутимую грань. Вот только сегодня, по злому року или глупости, я надела юбку, и до спасительной сумочки нужно было ещё добраться, преодолев расстояние, что казалось целой пропастью. Я старалась не встречаться с ним взглядом, не ловить отблески ледяной синевы его глаз. Эти глаза... О, поначалу они были моим личным проклятием и одновременно наваждением. Их неестественно тёмный, чертовски яркий огонёк манил, словно запретный плод, обещая что-то таинственное и опасное. Было время, когда я, как и вся наша группа, с замиранием сердца ждала его появления в дверях аудитории. Особенно я. Александр был загадкой, хамелеоном эмоций. Он мог быть пугающе спокойным, когда чья-то студенческая глупость или неусвоенный материал доводили до белого каления любого другого преподавателя. А мог, напротив, буквально влететь в аудиторию, распахивая дверь ногой, бросая на стол тяжелый кожаный портфель, словно вызов. Тогда под тонкой тканью рубашки напрягались рельефные мышцы, а на длинной, жилистой шее нервно пульсировала венка, выдавая клокочущую внутри ярость. Нет, он не был шаблонным «качком», тем глянцевым секс-символом кафедры, к которому студентки, по слухам, ложились в постель целыми очередями – хотя, кто знает, возможно, сейчас его статус и изменился. Он был просто крепким, по-мужски брутальным, иногда даже нелепо-смешным в своих искренних порывах. Он не стеснялся посвящать нас в детали своей жизни – бурной, разгульной, на грани фола. И что самое поразительное: даже после таких исповедей, полных сомнительных приключений, Александр продолжал внушать мне странное доверие, даря почти извращенное, мазохистское ощущение безопасности. Словно рядом с этим хищником, балансирующим на краю бездны, я чувствовала себя парадоксально защищенной. На заре того курса, когда стены университета еще не успели обрести для меня запаха пыли и разочарований, а Чернышов был лишь фамилией в ведомости, я, признаюсь, испытывала к нему искреннее, незамутненное расположение. Тогда я еще не знала, какой хищник скрывается под маской эрудита, ибо он еще не имел привычки подстегивать меня своим острым, как бритва, умом. Его взгляд скользил по нашим лицам, не задерживаясь ни на ком дольше мгновения, а моя фамилия была единственной нитью, связывающей нас. Честно говоря, никто из нас, юных идеалистов и циников, не воспринимал его всерьез как столп академической мысли. Мы видели в нем скорее увлекательного рассказчика, чем строгого наставника, хотя его лекции были на удивление живыми, полными подлинного интереса, чего нельзя было сказать о большинстве наших преподов – тех самых академических мастодонтов, что десятилетиями вещали с кафедры, словно ожившие мумии рутины. Чернышов не читал, он жил своими лекциями, переплетая сухую теорию с яркими, подчас шокирующими историями из своей бурной, отнюдь не праведной жизни. Мы то смеялись над ними, то принимали к сведению, словно он делился с нами каким-то тайным знанием о мире, полном соблазнов и опасностей.***
Я сидела на последнем ряду в аудитории, где свет мягко рассеивался сквозь большие окна, создавая уютную атмосферу. Листья за окном начали желтеть, предвещая наступление осени, но в этот момент меня больше всего интересовал человек, стоящий у доски. Александр, облачённый в строгий пиджак, с лёгким налётом небрежности, выглядел так, будто сам был частью тех идей, о которых собирался говорить. — Аксиология — это учение о ценностях, — произнёс он, и его голос, глубокий и мелодичный, заполнил пространство вокруг. Тема была, казалось бы, учебной, но когда он начал, аудитория ощутила, что перед ними не просто конспект, а попытка проникнуть в самую ткань того, что делает жизнь человеческой: ценности как опоры выбора, как координаты повседневности. Я ловила каждое его слово, словно это были ноты из прекрасной симфонии. — Ценности формируют нашу жизнь и определяют, кем мы являемся, — я чувствовала, как его слова проникают в мою душу, вызывая в ней отклик. — Ценность — не только слово в словаре, а каркас поступка, который удерживает нас в сомнении. Его голос был ровен и прозрачен; он не торопился, но и не задерживал мысль. Каждое сопротивление теории он разбивал на простые примеры из жизни — сцены вахтовой смены, семейные решения, городские конфликты — и те же самые понятия, которые раньше жили в тетрадях, вдруг обрели плоть. Учитель продолжал: — Каждый из нас выбирает свои ценности, и именно они становятся тем компасом, который ведёт нас по жизни. Я слушала так, как слушают люди, у которых в ушах осталась пустота от дел и забот и которые ждут, чтобы кто‑то снова просветил пространство смысла. Его голос действовал будто луч фонаря в густом тумане: обнажал контуры, отбрасывал тени, показывал, где ценности пересекаются и где конфликтуют. Ловила каждую фразу, и в тетради подчеркивала не формулы, а метафоры — потому что в них пряталась правда о том, как выбирать и как жить. — Любовь, дружба, честность — это не просто слова, — произнёс он, подходя ближе к столу. Я ловила каждую интонацию его голоса, как будто это было заклинание. — Это те аксиомы, на которых строится наша жизнь. С каждой минутой я всё больше увлекалась не только темой лекции, но и самим преподавателем. Его глаза светились искрой увлечения, и я не могла отвести от него взгляда. Я ощущала себя частью этого диалога между разумом и чувствами. Мысли о том, что он может быть не просто учителем для меня, а чем-то большим, заполнили мою голову. Постепенно внимание превращалось в другое чувство — не в грубую страсть, а в ту деликатную тягу, которую вызывает встреча с человеком, способным порядок мыслей превратить в настоящее событие. Её интерес к теме смешивался с интересом к тому, кто эту тему оживляет: манера вести диалог, небольшая щербинка юмора в интонации, умение слушать вопросы и превращать их в новые ответы. Это было ощущение открытия — не только интеллектуального, но и человеческого: когда учёность и голос сходятся, чтобы вызвать желание продолжать разговор вне зала. — Мы все стремимся к чему-то большему, — продолжал мужчина. — Ценности — это то, что движет нами, — я почувствовала, как внутри меня разгорается огонь понимания. Но больше всего, помню, меня завораживал его одеколон. Неуловимый, но настойчивый шлейф, который, казалось, преследовал меня по пятам, проникал в поры моей одежды, оседал на волосах. Приходя домой, я ловила его призрак на своих кофтах и рубашках – такой тонкий, но дерзкий, вызывающий, он обволакивал меня, манил в какой-то неведомый омут злости и неизвестности. Это был запах-обманка, предвещающий нечто темное, но при этом непреодолимо притягательное, заманивавший в воронку интриги, которую я еще не могла распознать. Но всякая пелена падает рано или поздно. Иллюзии рассеиваются, как утренний туман под солнцем правды. Потом все померкло. Отошло. Рассыпалось прахом несбывшихся надежд и горьких прозрений. Может, оно само собой увяло, как цветок без воды? Или тень Архаровой, с ее ехидными шепотками и всезнающим взглядом, сыграла свою роль? Нет, гораздо проще, прозаичнее: я оказалась лишь наивной девчонкой, обреченной по иронии судьбы влюбиться в своего преподавателя – в плохиша, обаятельного хищника, душегуба, коллекционирующего разбитые женские сердца. Мираж растаял, оставив лишь горькое послевкусие осознания собственной уязвимости. Бывали и в школьные годы подобные вихри чувств, но там, между пыльных досок и скрипучих парт, всё окрашивалось совсем иными тонами. Тогда мальчишки обходили меня стороной, словно невидимая стена отделяла меня от их шумного мира игр и первых симпатий. Не стану лукавить, что была некрасива – возможно, просто не вписывалась в тогдашние каноны девичьей привлекательности. Кто же влюбится в эти молочные щёки, столь пухлые, что под ними едва виднелись глаза, постоянно прищуренные от смеха или недовольства? Я была скорее забавной, чем очаровательной. В начальных классах наша дружба с соседом по парте начиналась с эпичных баталий – ссор, перерастающих в настоящие драки, где учебники летели в разные стороны, а карандаши ломались от избытка эмоций. Но, как это часто бывает в детстве, водоворот вражды неожиданно обернулся крепкой дружбой. Мы вместе бегали за газировкой в магазин, хрустя монетками в карманах, и устраивали безбашенные соревнования на великах, оставляя за собой шлейф пыли и звонкого смеха. Однако тогда меня больше поражала его внешность, нежели тот глубокий, удивительный внутренний мир, который со временем начинает цениться превыше всего и в который, в конце концов, влюбляются по-настоящему. Он был воплощением солнечного света: блондин с копной пшеничных волос, обрамлявших его личико, и такими огромными, сияющими карими глазищами, что казались двумя озерцами под полуденным солнцем. А на щеках его рассыпались веснушки, словно солнце чихнуло, одарив его тысячей крошечных поцелуев. Он был живым воплощением лета, беспечного и искреннего. В конце концов, мой лучший враг и, по совместительству, лучший друг, совершенно незаметно для меня самой, стал моей первой, робкой любовью. Это было то чувство, которое расцвело где-то глубоко внутри, не смея вырваться наружу. Я не успела ему ничего рассказать, не успела облечь свои детские грёзы в слова. Вскоре он, словно мираж, исчез из моей жизни, уехав в другой город. Срок годности нашей дружбы и той невысказанной любви истёк, оставив в моей памяти лишь щемящую, добрую грусть по школьным будням, залитым солнцем и смехом, по первой несбывшейся мечте. Среднее звено, время бурных гормонов и нелепых, но искренних страстей. В тот период моей жизни я угодила в плен очарования мальчика, который казался мне идеальным: душка, заводила, воплощение юношеской легкости. Он представлялся мне приятным, светлым образом, и я, наивная душа, вновь распахнула сердце навстречу неизбежному. Его внешность, если честно, была самой заурядной, едва ли способной привлечь внимание на улице. Сейчас, вспоминая его образ, я невольно морщусь, и в голове звучит немой вопрос: Что? Нет, не может быть! Чем ты тогда думала? Но тогда... Тогда я видела лишь мягкую, шоколадного цвета шевелюру и глаза. О, эти глаза! Янтарные, с примесью зеленого граната, они были красивые и завораживающие. Я боялась заглядывать в них, и, как показало время, не зря. Я вновь позволила себе доверять, ждать того волшебного трепета, верить в ночные бабочки, порхающие в животе. Мои молочные щеки наконец-то «спали», уступив место более очерченным линиям, но женственные признаки — ни в области груди, ни в талии — так и не спешили проявляться. Я оставалась угловатым подростком, полным нежности и невысказанных надежд. И вот этот мальчик, этот объект моего поклонения, не смущаясь моей угловатостью, сделал мне предложение. Предложение, которое в его устах звучало как небрежное приглашение к игре — перепихон под одеялом с медведями. Я отказала. Отказала, хотя ощущала к нему то, что в моей юной голове именовалось любовью – той самой, которая, как мне казалось, должна была длиться до конца моих дней. Это было так ново, так неизвестно и притягательно, но в одно мгновение стало отвратительным, грязным и тусклым. Приторный вкус романтики мгновенно сменился горечью. И вновь – распад. После моего отказа он, не моргнув глазом, оборвал все связи. «Всё это было ошибкой, и ты ни на что не должна рассчитывать», – бросил он, словно вытирая ноги о мои чувства. Так закончилась моя вторая школьная влюбленность, оставив после себя не только разочарование, но и четкое осознание того, как быстро может стать отвратительным то, что еще вчера казалось вершиной привлекательности. Старшую школу я прошла под знаком некой меланхоличной отстраненности. Время первых бурных страстей, казалось, миновало, оставив после себя лишь легкое послевкусие горечи и приобретенного цинизма. Я вновь влюбилась, но теперь это было другое чувство – скорее, игра ума, чем сердца. Я умело сводила на нет любые намеки, любую возможность для этого чувства пустить корни. Однако это не мешало ему, новому объекту моей симпатии, быть необычайно бдительным. Я чувствовала его внимание к своим словам, к моим мимолетным интересам, даже к выражению моего лица. Иногда, посреди урока, когда мысли улетали далеко за пределы школьных стен, я ловила его украдкой брошенный взгляд. Взгляд, который мгновенно отводился в сторону или погружался в экран телефона, уже трещавшего от нескончаемых сообщений от других девчонок. Наши беседы были до смешного однообразны. Встретившись в коридоре, он произносил неизменное «Как дела?», а я, по привычке, отзывалась заученным «Нормально». И в этот момент меня одолевало ужасное желание прорвать эту стену банальности, посвятить его в нечто большее, чем просто дежурный ответ. Рассказать о том, что гложет мою душу, что волнует до глубины, чего я так страстно жажду и чего до дрожи в коленях боюсь. Но тут же наступало горькое осознание: ему это совершенно не нужно. Неинтересно. Мой мир был для него лишь фоновым шумом. Он был золотой серединой, своеобразным синтезом тех двоих, кого я знала раньше. Такая же шевелюра цвета молочного шоколада, но глаза... Карие, как те самые "пять рублей", но с особенной проницательностью, они будто просверливали тебя насквозь из-под темных очков, которые при солнечном свете меняли оттенок, превращаясь в загадочные зеркала. В нем гармонично сочетались и плюсы, и минусы, создавая уникальный букет под названием «характер», который манил и отталкивал одновременно. Но и здесь все сошло на нет. По моей инициативе? Возможно. Я так и не дала этому чувству развиться, словно обрезая еще не распустившиеся бутоны. Если бы между нами действительно что-то было, стал бы он продолжать эту игру в «бдительность»? Вряд ли. А может, оно и к лучшему? Я до сих пор не знаю. Знаю лишь, что школьные годы закончились, оставив меня с багажом невысказанных слов и вопросов без ответов, ставших частью моей личной истории, которую я старалась писать, стирая ненужные главы. И вот, когда, казалось бы, все романтические миражи остались позади, оно возникло вновь. Это необыкновенное чувство, которое, как всегда в начале, совершенно не похоже на предыдущие. Казалось, вот оно, наконец-то свершилось, наступило то самое, истинное. Но на этот раз мне даже повезло – ведь все закончилось, едва начавшись. Словно свеча, едва вспыхнув, потухла, не успев даже догореть. — Что ж, по результатам теста… ты ни хрена не знаешь, Кира. Смотреть на тебя противно, да такую девчонку даже в Мак не возьмут, дурья твоя голова! Его слова, полные ядовитого нравоучения, обрушились на меня. Внутри поднялась волна холодного спокойствия, приправленного едкой иронией. Ну давай, брызгай слюной, играй мускулами, пытаясь изобразить грозного льва. А я полюбуюсь и посмотрю. — Стоит хоть немного следить за языком, кому и что ты говоришь. У тебя есть рамки приличия вообще? — на этот раз мне показалось, или дело действительно было не в злосчастном тесте, а в том, что я, не ведая того, задела его «подстилку»? Ирочку, видимо. — Так вы это из-за Ирочки этот вшивый тест мне всучили? — прозвучал мой голос, на удивление ровный. Забавно было вести беседу с учителем на равных, чувствуя, как внутри разгорается огонь бунта. Но когда этот придурок резко поднялся из-за стола, я почувствовала неладное. И пропади оно все пропадом, больше всего на свете мне хотелось сбежать домой. — Можете меня и дальше задевать, плеваться в меня ядом, травить шуточками и кидать в меня насмешки, но тогда ваша репутация будет под угрозой… Или вы думаете, что я забыла про тот случай с Архаровой? Вам может показаться, что я слабая девчонка, которая не в силах постоять за себя, но против вас я имею один преинтересный козырь. Теперь моя очередь была опустить его ниже плинтуса. Где это видано, чтобы преподаватель переносил личные дрязги в академическую плоскость? Кто дал ему право унижать меня таким образом? В конце концов, я поняла, что каждая минута, проведенная с ним здесь, – потрачена впустую. Мои мысли уже летели навстречу самому главному гостю, который ждал меня дома, — тому, кого я могла слушать часами, забывая о сне, о завтрашней первой паре у этого Черныша, о любых невзгодах. Мама приехала. Насколько сладкой, насколько целительной была эта новость! Хотелось провести с ней каждую драгоценную минуту, обнять, услышать ее голос. А я сижу здесь, в душной аудитории, пленница самого бесячего преподавателя на свете, вынужденная отбиваться от его ядовитых стрел, когда сердце рвется к теплу и дому. Александру Павловичу было без пяти минут тридцать, но легкая небритость, словно искусный штрих художника, добавляла его образу еще года два, а то и три, привнося в его внешность некую зрелую брутальность. Он был приятным человеком, но до чертиков требовательным и придирчивым к студентам – качества, которые, как ни парадоксально, ничуть не мешали ему влюблять в себя всю прекрасную половину нашего университета. Я была уверена, что своим дьявольским шармом Черныш мог зацепить не только смазливых студенточек, но и часть педагогического состава, кому было лет эдак восемнадцать с хвостиком, если говорить метафорически, конечно. Впрочем, возраст в таких делах редко имел значение. Не удивлюсь, если даже уборщицы теряли от него голову, приходя в экстаз от одного лишь взгляда или улыбки. А когда он улыбался во все свои тридцать два клыка, чтобы отвесить какой-нибудь комплиментик, который непременно вылетит из его уст, они, вероятно, готовы были с ним и в огонь, и в воду. — Ладно, Ярцева, так и быть. Отпущу я тебя, не зверь же, — его голос прозвучал с нотками снисхождения. В этом месте я едва заметно ухмыльнулась, опустив голову, чтобы не затронуть его самолюбие своей иронией. — Но проблема остается не закрытой, подумай над тем, чтобы побольше уделять времени моему предмету. И… я могу тебе помочь, если ты чего-то не понимаешь. Поговори с родителями насчёт дополнительных занятий, Кир, а то до сессии осталось не так уж и много. В его словах сквозила странная забота, или мне так казалось. Но, по крайней мере, он готов был сделать шаг навстречу. — Я попробую поговорить с мамой, если успею. Она больше находится в отъезде, ей некогда заниматься такими вопросами, как моя учеба, — я старалась говорить максимально нейтрально, без лишних эмоций. — А как же отец? Поговори с ним. Любой родитель волнуется за свое чадо и за его учебу, или у тебя какие-то проблемы в семье? — Видимо, учитель думал, что сейчас я расплачусь, разражусь эмоциональной исповедью о всех наболевших болячках, а у него появится новое, отточенное преимущество, чтобы задеть меня, надавить на больное. Он ждал слез. — Мой отец умер, а мама много работает, дабы я ни в чем не нуждалась. Извините, мне пора, — после моих слов Палыч, на мгновение сбитый с толку, встал из-за стола. Он растерянно посмотрел мне вслед, на что я лишь уверенными шагами поплелась к выходу из аудитории. И только там, за пределами его взгляда, почувствовала, как по щеке стекает предательская слеза — горькое напоминание о родном человеке, ушедшем слишком рано, и о той цене, которую мама платила, чтобы я ни в чем не нуждалась. Слез он так и не дождался.***
Наконец, она здесь. Родная, такая желанная. Я крепко обняла маму, зарываясь лицом в ее еще свежие от долгой дороги волосы, вдыхая до боли знакомый цветочный аромат ее туалетной воды. В этот момент все плотины внутри рухнули, и я, дав волю эмоциям, всхлипнула от облегчения и внезапно нахлынувшей нежности. — Кирочка, раздевайся скорее! Я приготовила твой любимый ужин, и подарков привезла — целую кучу! Ты не представляешь, как же там красиво, заграницей. Боже… Это не наша душная столица, нет. Там дышать хочется полной грудью, жить, понимаешь? Душа поет, а руки и глаза сами делают работу, столько идей! Даже возвращаться особо не хоте… — Мама осеклась, ее голос замер, как птица на взлете, когда она поняла, что почти выдала себя. На ее лице мелькнула тень мимолетного сожаления, быстро сменившаяся привычной, теплой улыбкой. — Ну, а как у тебя дела, милая? Она поднялась из-за стола, наполняя мою тарелку горячим ужином, и я почувствовала тепло не только от еды, но и от ее присутствия, обволакивающего и такого необходимого. — В целом, все в порядке. По всем предметам хорошо, даже отлично. Только вот… — Я поколебалась, слова застревали в горле, горькие и тяжелые. Как объяснить ей всю мерзость ситуации, не задев ее представления об идеальном мире? — Ну, знаешь, бывает такое… один преподаватель уж больно придирчив. На каждом занятии норовит спросить, оставляет после пары, чтобы я, якобы, занималась больше, будто у меня других дел нет. Даже дополнительные уроки предлагал, мол, «помогу, только обратись», но я чувствую, что на сессии он мне точно устроит… Мама удивленно подняла брови, ее взгляд стал серьезным. — А ты что? Разве можно от такой помощи отказываться? Да еще и когда сам преподаватель идет тебе навстречу? Это же редкость, Кира! — Мам, да ты не понимаешь… — Я попыталась достучаться до нее, но стена непонимания уже встала между нами, невидимая, но осязаемая. — Нет, Кира, это ты не понимаешь! У тебя сейчас не может быть других дел, главное – это учеба! Все силы нужно в нее вкладывать, все до последнего! — Ее голос резко поменял тон, наполнившись ледяным холодом и раздражением, знакомым до дрожи. Я видела, как в ее глазах загорается огонек подозрения, а уголки губ опускаются в знакомую гримасу недовольства. — А ты, поди, себе в мое отсутствие тут мальчика нашла, да? Я ведь не слепая, Кира! С Евкой небось тут вечеринки устраивали, да и дома не убрано. Эх… я думала, ты у меня девка умная, а ты… только мать за порог, а она крутит тут всякие… интрижки. Ну спасибо, доча, удружила. — Мамочка, я не могу понять, откуда в тебе столько желчи ко мне? Как ты могла подумать обо мне такое? — я смотрела ей в глаза, полные тревоги и глубокой обиды, чувствуя, как ком подступает к горлу, грозя выдавить предательские слезы. — Ты мне тут белой и пушистой не прикидывайся. Мне соседка, тетя Рая, говорила, что к тебе паренек стал захаживать. А ты думала, что, мать, мол, глупая, не узнает? — ее голос сочился ядом, а взгляд был острым, как бритва. — Мы с ним в одной группе учимся. Он приходил практички забрать. Всего-то. Его Петькой зовут, вон, в соседнем доме живет… — я пыталась оправдаться, но мать неожиданно ударила кулаком по столу, заставив меня замолчать на полуслове. Звон посуды отрезвил, напомнив о зыбкости моего положения. — Так, короче. Ты завтра идешь и договариваешься со своим преподавателем насчет занятий, поняла? Не нужно мне лапшу на уши вешать, я уже сыта ею по горло! Звонишь и говоришь мне, что спать ложишься, а сама по клубам шляешься! Еще скоро на панель пойдешь! Эх… а я ей подарков привезла. М-да, отец не видит, что из его Кируши вышло! Ее слова были ударом, хлестким и беспощадным. Отец… Его имя, произнесенное в таком контексте, стало последней каплей. Я не выдержала. Сорвалась с места и, словно гонимая ветром, убежала к себе в комнату. Захлопнув дверь, я повернула щеколду, скатилась по стене на пол, зажимая рот, чтобы не заплакать навзрыд. Соленые слезы текли по щекам, смешиваясь с горечью обиды и несправедливости. Ее железные аргументы а-ля «из дома ты больше не выйдешь» мигом произвели на меня оглушительное впечатление, отпечатавшись в сознании и определив, как оказалось, мою дальнейшую судьбу. На следующий день, слава Всевышнему, перепалок с Александром у меня не возникало. Заходить к нему по поводу дополнительных занятий после пар я не решилась – вдруг опять застану его с кем-то, и тогда уж точно никакого разговора не получится. Оттянула вопрос до конца недели. На выходных я, наконец, собралась с духом и созвонилась с Чернышовым. Он, к моему удивлению, с радостью согласился на занятия и стал приходить к нам каждый день, даже когда лекций по его предмету не было. Ева, моя подруга, тут же звонила, заинтересованно спрашивая, каков преподаватель «в деле». Однако я, с твердостью, которую сама в себе не ожидала, заявляла, что не собираюсь с ним спать ради оценок и добьюсь всего сама, честным трудом. Девушка цыкала на мои слова, указывая на то, что рано или поздно наши с ним занятия неизбежно перейдут в горизонтальное положение. — Время покажет, кто под кого ляжет, Кириешка, – ехидно закончила она, и ее слова зависли в воздухе, словно пророчество, зловещее и манящее одновременно. — Ну что, Кира, на сегодня все. Увидимся завтра, — голос Палыча прозвучал привычно устало, но сегодня в нем слышались новые, еле уловимые нотки тепла. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, словно скрывая свою человеческую слабость, и, подхватив потертый портфель, неспешно поднялся с моего стула. Его шаги к двери моей комнаты были размеренными, предсказуемыми, как и весь этот ритуал завершения дня. Недели, точно страницы календаря, слетали одна за другой, и каждое занятие с моим репетитором приносило плоды, не пропадая даром. Мама, в свою очередь, расцветала от восторга, каждый раз отвешивая Палычу низкий поклон, провожая его до порога с благодарностью, которая казалась почти избыточной. Но по-настоящему меня удивляло другое: уже который месяц мама была дома. Никаких спешных сборов, никаких прощаний на перроне. Она просто была здесь, словно пустила корни. Забросила работу, сменила симку, обрубив все старые контакты, и теперь ее мир сузился до наших уютных четырех стен. И с ужасом, липким и холодным, я ждала. Ждала того дня, когда, вернувшись с улицы, я обнаружу лишь звенящую тишину, а на комоде — ее фотографию и записку, скомканную, небрежную: «Люблю. Целую. Обнимаю!» — как сухо, как бесчеловечно, в самом деле. Отпечаток алой помады в уголке салфетки, еще не успевший выветриться сладковатый шлейф туалетной воды — единственные свидетельства, что она когда-то была здесь. Но этого не случалось. Вместо призраков прошлого меня каждый вечер ждала мама, окруженная «букетом» только что испеченных вкусностей. А затем приходил учитель, и они вдвоем, под мелодичный шорох разговоров, доедали эти кулинарные шедевры. Я же предпочитала не мешать им, погружаясь в учебники или бескрайние просторы интернета, предвкушая шквал вопросов от Эфки по поводу «сногсшибательного Палыча». — Куда же вы, Александр… — произнесла мама, и в этот раз я уловила едва заметную паузу, словно она что-то не договорила, что-то важное. Отчество Черныша, которое раньше неизменно сопровождало его имя, испарилось. Ее взгляд скользнул по учителю, полный тайного значения, пока она неспешно развязывала фартук. — Я вот пирожков испекла. Останьтесь, хоть на полчасика. — И тут я заметила, как преобразилась мама к его приходу. Это был не просто домашний уют, это был парад: свежая укладка, легкое платье, светлые танкетки, и чуть заметно подкрашенные глаза и губы. Она цвела. — Эх, что ж вы делаете со мной, Инга, я на ваших вкусностях стремительно поправляться стал, — Палыч, казалось, и сам не знал, притворяется он или искренен. От этих слов мама звонко и беззаботно расхохоталась, а затем, почти нежно, затолкала меня в мою комнату, оставив за собой лишь шепот, который я не смогла разобрать. Дверь закрылась, и я осталась одна, слушая сквозь тонкую преграду их приглушенный разговор, полный новой, незнакомой мне интонации. — Доченька, думаю, хватит тебе затворницей дома сидеть. Сходи погуляй с Евкой, проветритесь, — голос мамы прозвучал неожиданно ласково, нарушая привычную тишину комнаты. И прежде чем я успела что-либо ответить, ее рука скользнула под платье, привычным движением нащупывая что-то в кружевном плену лифчика. Оттуда, как из потайной сокровищницы, извлеклась купюра, цвета сапфира и изумруда, свежая, пахнущая типографской краской. — Вот, на мороженку тебе. Еще совсем недавно она закатила мне настоящий скандал, бурю эмоций, отголоски которой до сих пор витали в воздухе. А теперь, словно ничего и не было, она почти пинками выпроваживала меня из дома, предлагая деньги, будто задобрить. Этот резкий контраст заставлял меня хмуриться. На дополнительных занятиях, когда Палыч склонялся надо мной, объясняя очередную формулу или правило, мой разум часто отвлекался от скучных цифр и букв. Признаться честно, я ловила его короткие, почти незаметные взгляды, скользящие по моему лицу, по волосам. Иногда. Но все же. Это было нечто большее, чем просто внимательность учителя. Он был мне симпатичен; нет, Палыч не походил на плейбоя из романтических фильмов, и в моих наивных, еще детских глазенках не было места таким фантазиям. Однако что-то необъяснимое заставляло мое сердце биться чаще, отбивая сумасшедший ритм в груди. Когда он как бы случайно задевал мою руку, или, подвигая стул, садился совсем рядом, его взгляд, прямой и проницательный, устремлялся мне прямо в глаза. В такие моменты я напрочь забывала весь изученный материал, пытаясь вдохнуть воздух, словно выброшенная на берег рыба. — Это твой отец на фотографии? — однажды спросил он, и этот день запомнился мне как единственный случай, когда мамы не было дома. Его голос звучал приглушенно, почти интимно, пока он с неподдельным интересом рассматривал мой столик. Это был мой маленький мир, хранящий всякие девичьи штучки, значимые только для меня. Вот, в углу старенького зеркала, торчала валентинка, слегка помятая, от одноклассника. Как выяснилось потом, это была Евка. Ну кто из подружек в школе не дарил друг другу сердечки-открытки, подписываясь загадочным поклонником? Рядом, под слоем пыли, лежал дневник на замочке, верный хранитель всех переживаний юной Киры, ее несмелых мечтаний и первых разочарований. А вот тонкий браслет с красной ниточкой, что почти стерлась от времени, — так, на удачу. Маленький амулет, который, казалось, держал в себе все мои надежды и тайные чаяния. Палыч рассматривал его с такой же сосредоточенностью, с какой мог бы изучать сложную теорему, и я чувствовала, как нарастает волнение, предвкушая его следующий вопрос. — Да, мы тогда в зоопарк ходили на енотов смотреть, — мой голос прозвучал тихо, почти шепотом, словно я боялась спугнуть хрупкое, едва уловимое воспоминание. Я взяла в руки рамку с фотографией, и кончики пальцев нежно скользнули по застывшему изображению отца. В его глазах тогда горели искры озорства, когда он полушутя произнес: — Папа даже хотел купить одного, чтобы у мамы помощник был, белье бы полоскал, - слова эти, легкие и шутливые, пролетели сквозь десятилетия, оживляя тот день, будто он был не далеким прошлым, а лишь вчерашним эхом, когда мы все еще были счастливы, и наша семья была в сборе, целая, неразорванная. Каждая черточка на его лице, каждая складка на одежде – все это оживало под моими пальцами, возвращая меня в ту беззаботную реальность. — Мне жаль, Кира. Прости, если разбередил душу, — голос Палыча, прежде мягкий, теперь приобрел оттенок искреннего сочувствия. Его рука, теплая и осторожная, невесомо коснулась моего плеча, словно пытаясь утешить невысказанную печаль. Через мгновение, чуть слышно, скрипнула закрывающаяся дверь, и я осталась одна в звенящей тишине комнаты, остолбеневшая, потерянная где-то между прошлым и настоящим, погруженная в омут того счастливого, давно ушедшего детства. Новый год пробежал яркой, но почти призрачной пеленой уходящих дней, оставив за собой лишь смутные отголоски праздничного шума. Всю новогоднюю ночь я провела не за пышным столом или перед мерцающим экраном телевизора, а в тишине своей комнаты, перелистывая старые, потрепанные временем альбомы. Каждая страница была порталом в прошлое, где Дед Мороз, с нарисованной улыбкой и искрящимися глазами, поздравляет меня с наступившим праздником, протягивая в руки заветный подарочек – игрушку года с россыпью конфет внутри. А вот и другая, еще более живая картинка: я маленькая, сосредоточенно играю на старом пианино, неумелыми пальчиками выводя знакомую мелодию. А рядом – Он, долгожданный гость, только что выпрыгнувший из саней, запряженных волшебными оленями, его голос, глубокий и добрый, уже подпевает со мной в унисон. Мы были одним целым, одной мелодией. Но после он уходит, снова на год, как мне тогда думалось, а оказалось – он ушел навсегда, оставив за собой лишь пустоту и эхо давних песен. Мама не любила мои слезы. Она знала, кто является их невысказанной, болезненной причиной. При виде моей печали, ее собственное лицо искажалось, губы начинали дрожать, а руки тряслись, как осенний лист, уже безжизненный, тусклый и поникший, сорванный безжалостным ветром. В такие моменты я чувствовала, как сильно она страдает, и мне так хотелось, чтобы она вновь ожила, чтобы в ее глазах загорелся тот огонек, тот яркий, неугасимый свет, каким она была рядом с ним когда-то… Этот свет, который угас вместе с его уходом.***
Из-под гнета тоскливой, серой зимы, казалось, вырвалась на свободу новая, ветреная весна. Воздух наполнился дивными, сменяющими друг друга ароматами: сначала нежной липы, затем пьянящей черемухи, и, наконец, обволакивающей, тяжелой сладости сирени. Все вокруг цвело и ликовало, но я чувствовала, что эта весна вновь не моя. Казалось бы, это пора, когда мир просыпается не только от холода, но и от сонной тоски, когда сердца распахиваются навстречу любви. Когда влюбленные пары, словно бабочки из коконов, вылетают из своих тихих квартир, чтобы бродить под бархатным пологом звездного ночного неба, слушать песни, что разносятся из-под окон старых многоэтажек, и проводить теплые, бессонные ночи, заполнив записные книжки стихами о любви. О, это прекрасное чувство! Животрепещущее, нежное, воздушное, и такое же неуловимое, как мимолетный вкус долгожданной сладости на языке, оставляющий после себя лишь тонкий, ванильный аромат на губах. Как бы то ни было, изнурительные занятия с Чернышовым не прошли даром. Я успешно сдала летнюю сессию, и выдох облегчения, вырвавшийся из груди после последнего экзамена, был таким глубоким, что, казалось, я сбрасываю с себя многомесячный груз. Радостно осознавать, что насилие над моим мозгом, все эти бессонные ночи и тонны зубрежки, принесли свои плоды. Но эта победа стоила мне огромных усилий. Недосып, бесконечные учебники, и, самое главное, упущенное время с мамой. Ведь, приехав, она впоследствии объявила, что остается дома на целых полгода. И кто бы мог подумать, что все эти шесть месяцев, которые могли быть наполнены нашим общением, я просто-напросто убила, погрузившись с головой в учебу, словно в спасительный омут. — Мама, мама, я сдала! Представляешь, сдала! — воскликнула я, не в силах сдержать ликования, и бросилась ей навстречу, стремясь разделить этот миг триумфа. Наконец-то, мое общение с Палычем подошло к концу. — Доченька, какая ты у меня умница, — произнесла мама, и в её голосе звучала гордость, как будто она только что выиграла важнейшую битву. — Знаешь, я думаю, что нужно поблагодарить за это Александра Павловича. Ты же благодаря ему получила этот зачет. Её глаза сверкнули, как звезды на вечернем небе, и я почувствовала, как внутри меня зашевелились смешанные чувства. Мысли о том, что мне снова придется терпеть этого человека, начали угасать под напором её энтузиазма. Она продолжила: — Нужно позвать его к нам на ужин. И да, кстати, у меня для тебя сюрприз… Я сообщу тебе об этом за сегодняшним ужином. Словно лучик солнца пробился сквозь облака, и я вновь ощутила прилив надежды. Пусть мне и придется снова встретиться с этим человеком, но тот самый сюрприз, который ждёт меня, заставлял сердце биться быстрее. Несколько часов спустя мама превратила нашу кухню в настоящий пиршественный зал. На столе красовались блюда, о которых можно было только мечтать: горячие пирожки, салаты с яркими овощами и десерты, от которых текли слюнки. Она ждала Александра Павловича, словно он был не просто преподавателем, а настоящим Центром Мира, перед которым следовало петь и плясать. Для неё это действительно было чем-то важным. Я наблюдала за ней с удивлением. После смерти отца она не снимала с себя брюки, а сегодня она была облачена в коктейльное платье, которое еле прикрывало колени. Ноги её были обуты в аккуратные открытые туфельки на невысоком каблуке. Прямые волосы, привычно спадавшие на плечи, теперь закружились в кудряшках — результат какой-то химической обработки. Мама никогда не любила травить свои волосы подобным образом, но с приходом Александра Павловича в наш дом всё изменилось. Она расцвела. Так внезапно, но так красиво. Я же выбрала шорты и просторную толстовку — не собиралась подстраиваться под этот праздник. Вышла на улицу встречать ясное солнышко, которое вот-вот должно было подойти. — Здравствуйте, Инга! — произнёс Палыч, медленно входя в квартиру и вручая маме букет алых роз. Он наклонился и поцеловал её руку с такой грацией, что мне показалось, будто я наблюдаю за сценой из старого кинофильма. Хитрый взгляд преподавателя заставил меня насторожиться. Он закусил губу и подмигнул мне после того, как мама скрылась в гостиной с шикарными цветами. Как банально. — И тебе привет, Кира. Уже похвалилась маме? — спросил он с той самой улыбкой, которая могла бы растопить ледяное сердце. Я одобрительно мотнула головой, а он продолжал демонстрировать свои белоснежные клыки, снимая пиджак и показывая обтягивающую футболку, которая подчеркивала его мускулы. Наверное, он думал, что я ахну и упаду в обморок? Ещё банальнее банального. Да, не исключаю, что там есть на что взглянуть, но мои мысли прервал звонок телефона. Наверняка сейчас опять будут предлагать кредит или что-то в этом роде — больше-то никто и не звонит. — Кирка, привет! Сессию сдала? Идем в клуб, отмечать, оторвемся как следует, ну? — раздался знакомый голос Эфки через динамик. Я улыбнулась. В этот момент всё вокруг словно замерло: мама в коктейльном платье и Палыч с его хитрой улыбкой стали частью фона для нового начала.
