Сто шагов назад
22 декабря 2018 г., 22:00
«лети, моя душа, не оставайся»
Белое платье. Оно сияло, ослепительное, как первый снег на рассвете, нетронутый и чистый. Идеально сидело на тонкой фигуре матери, обнимая каждый изгиб, словно вторая кожа, подчеркивая хрупкую грацию. Плечи были обнажены, словно для немого вызова, а на груди распускались ажурные узоры, тонкие, как морозные кружева, что когда-то неизменно нравилось и мне, и ему – моему отцу. Конечно, все здесь были счастливы. Смеялись, поздравляли, обменивались радостными взглядами. Все, кроме меня, естественно. Я стояла в стороне, чужая на этом празднике, где каждая улыбка казалась мне фальшивой, каждый смех – диссонансом. Упругие локоны аккуратно спадали на ее хрупкие плечи, визуально удлиняя короткую шею, придавая ей изящества. И на этой тонкой талии, словно ядовитый плющ, покоилась мерзкая длинная рука мужчины. Она была такой... по-хозяйски непринужденной, иногда даже хлопала пальчиками по белоснежной материи от нетерпения, словно владелица. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать одно из самых важных событий в вашей жизни — день, когда ваши сердца соединяются в единое целое. Любовь — это великое сокровище, дарованное каждому из нас, и сегодня вы готовы разделить это сокровище друг с другом. Представьте себе вашу жизнь как песочные часы, где два хрупких сосуда связаны невидимой нитью времени. Эта нить — это ваша любовь, которая связывает ваши судьбы и делает вас сильнее вместе. Сегодня вы делаете шаг навстречу новой жизни, где ваши сердца будут биться рядом, неразрывно и навсегда. Прежде чем мы перейдем к официальной части нашей церемонии, я хочу задать вам важный вопрос. Пожалуйста, взгляните друг на друга и ответьте: является ли ваше желание вступить в брак свободным, искренним и взаимным? Открыты ли ваши сердца для этого союза? Заключаете ли вы этот брак по собственному желанию и доброй воле? — голос регистратора был торжественным, полным глубокого смысла, но для меня он звучал как приговор. Они по очереди отвечали согласием, их голоса были тверды, а после расписывались и скрепляли свой союз поцелуем, который для меня был лишь символом предательства. Я не раз просматривала фотографии со свадьбы отца и матери. И когда была маленькой, и уже повзрослев. Эти снимки наполняли мою душу теплом и ощущением безграничной любви в нашем доме, любви, которой, как оказалось, в нашем гнездышке не существовало вовсе. Но тогда мое детское наивное сердечко верило в лучшее, самое светлое, что только есть на земле — в крепкую и дружную семью. Вот они расписываются! Такие молодые, полные надежд. А тут мама с папой смотрят в кадр! Их глаза светятся счастьем, настоящим, неподдельным. И вот они надевают обручальные кольца друг другу! Обещания, клятвы, будущее впереди. А мама так искренне улыбается отцу… Как это могло быть мнимым? Неужели все это было наиграно, лишь красивая маска для публики? Не верю. Я скорее заставлю себя верить в то, что мать сглупила, сошла с ума, чем в эту наигранную мыльную оперу под названием семья. — Мама, а кого ты больше всего хотела: мальчика или девочку? — спросила я однажды, маленькая, полная страха, что вдруг она скажет не то, что я хотела бы услышать. А вдруг моя правда — это ложь, и даже мое существование не было искренним желанием. — Я хотела тебя. Такую маленькую куколку, копию меня и папы, — ответила она, и на ночь ласково касалась моего носа, делая «бип» и немного прижимая его кончиком пальца. И я не могла впасть в сомнения после ее слов. Я верила. Верила, что мама говорит правду. Чернышова Инга Альбертовна. Каждая буква этой новой, чужой фамилии резало слух, словно острый осколок стекла, пронзающий сознание. Я схватилась за горло, чувствуя, как сжимается трахея, перекрывая путь воздуху. Дышать стало невозможно от переизбытка эмоций, от слез, что копились во мне с каждой секундочкой, ставшей для меня вечностью, проведенной здесь, рядом с ними, на этом празднике чужого счастья. Я вырвалась, словно пойманная птица из клетки, и бросилась прочь из регистрационного зала под бурные аплодисменты гостей, присутствовавших на этом торжестве. Слезы уже не сдерживались, размазывая макияж по лицу, оставляя темные, грязные полосы на щеках. Завернув за угол, в спасительную прохладу коридора, я дрожащими пальцами достала из крохотной сумочки зеркальце и салфетки, пытаясь стереть остатки косметики, стереть с себя следы этой невыносимой горечи. — Кира! Кира, вернись! — голос Палыча, проклятый, ненавистный, настиг меня. Он, видимо, слишком скоро заметил мой побег, и теперь хотел остановить это, вернуть обратно, чтобы я продолжила наслаждаться своими горькими слезами, чтобы он продолжил наслаждаться моим страданием. Будь он проклят! Но, к счастью, мне удалось спрятаться, нырнуть в тень, избежав встречи со своим новоиспеченным родственником. Мне не было жаль мать. Почему я должна беречь чувства тех, кто не сберег мои? Зачем я вообще была на этом праздничке двух влюбленных сердец, на этом балу лицемерия? Мое платье, черное, без единого узора, без малейшего намека на торжество, больше походило на траурное. Я выбрала его осознанно, словно предчувствуя, что это будет не свадьба, а похороны чего-то очень важного. Мама, как ни странно, не стала ругать меня за выбор такого наряда на ее, казалось бы, главное событие. И я этому, наивная дурочка, успела даже порадоваться. И все же моя детская наивность все еще жила в сердце, тлела искоркой надежды, но ровно до того момента, пока мама не ответила «да». И тогда все рассыпалось, разрушилось, рухнуло в бездну, как карточный домик. Я хотела бы, чтобы все это оказалось глупой игрой злого клоуна, который сейчас появится из ниоткуда, огреет меня тортом по лицу и скажет: «Сюрприз!» Чтобы этот кошмар растворился в воздухе, обернувшись дурацкой шуткой. Но никого рядом не было, только ветерок время от времени обдувал мое лицо, неся прохладу и касаясь кожи, еще не обсохшей от слез. И этот ветер был единственным свидетелем моей боли.***
— Он с самого начала не внушал мне доверия: то унижал прямо на лекциях, бросая в мою сторону колкие замечания, что резали по живому, то отпускал пошлые шуточки, от которых щеки вспыхивали огнем, а сердце проваливалось куда-то в пятки от стыда и бессилия. А что дальше? Теперь он, этот человек, живет со мной под одной крышей, называя себя моим папочкой! — Я ворвалась в квартиру Евы, открыв дверь своим ключом, и уже на ходу изливала фонтан возмущения от всей этой нелепой, абсурдной ситуации, попутно разыскивая подругу в лабиринтах ее жилища. — Ярцева, у тебя совесть есть? Ты чего орёшь, как пожарная сирена? Всего час дня, а ты приходишь в мой дом без предупреждения и будишь меня, как Гитлер на рассвете! Ну, честное слово! — Судя по тону Евы, меня и здесь встретили не с распростертыми объятиями. Мой поток сознания наткнулся на стену ее утренней раздражительности. — Извини, — огрызнулась я, чувствуя, как обида вперемешку с отчаянием начинает жечь изнутри. — Пойду куда-нибудь в кабак. Буду читать стихи проституткам и с бандюгами жарить спирт. Что же еще мне остается, раз я всем мешаю? — Да брось ты! Перестань, хватит. — Ее голос смягчился, сквозь сонную хрипотцу пробивались нотки беспокойства. — Я так понимаю, у твоей мамы с Палычем все серьезно? — Ева зевнула, прикрыв рот ладонью, и села на кровати, протянув ко мне руки. Я пошла к ней навстречу, словно к спасительному острову, и сплела ее прохладные пальцы со своими, ища в этом прикосновении хоть какое-то утешение. — Настолько, что они поженились, — произнесла я, и эти слова обожгли язык, — а она взяла его фамилию. Выходит, дома вновь начнутся оскорбления и унижения, только к этому вдобавок еще тот факт, что я одна Ярцева в квартире, словно клеймо изгоя. — В этот момент загорелся экран моего телефона, вырывая меня из оцепенения. Мне уже вовсю названивала Мамуля. Ее настойчивый звонок, казалось, был воплощением ее тревоги, но для меня это было скорее предвестником нового витка проблем. — Видишь, как Инга беспокоится о тебе. — Ева сдвинула брови, задумчиво глядя на мой телефон. — Хотя… она, в самом деле, странная женщина, и я во многом ее не понимаю. Ты только не подумай, но, может, она свихнулась? По-другому объяснить такие необдуманные решения я просто не могу. Мож, таблетки какие принимает? — Знаешь, я ничему не удивлюсь, — прошептала я, чувствуя, как каждая частичка моей веры в мать рассыпается в прах. — Нет, я не против, если мама когда-нибудь снова влюбится, и выйдет замуж, но не за Черныша, блин… — я плюхнулась на кровать рядом с Евой, а она, словно большой рыжий кот, навалилась на меня, кладя свою голову мне на живот. — Как мне сегодня домой идти? После такого со мной все, что угодно могут сделать. Самое гуманное, пожалуй, из их списка будет сожжение меня во дворе. Долго и мучительно, как мамочка с папочкой любят. — Фе, ну у тебя и фантазия! — Ева легонько пихнула меня локтем. — Слушай, а оставайся у меня? Какая разница, за что тебе попадет? Одним оскорблением меньше, одним больше, зачем мелочиться-то? Мой гардероб в твоем распоряжении. Сними уже это платье, — она поморщилась, глядя на мой черный наряд, — прямо бесит, ты такая худенькая, утонченная. Надень-ка что-то более человеческое, поройся в моем шкафу. — громко зевнув, рыжеволосая наконец встала с кровати и поплелась в ванную комнату, а я, открыв гардероб Евы, стала разглядывать ее «тряпки», которые, к слову, стоят кучу денег. — Даже если собрать все мои шмотки, — пробормотала я сама себе, осознавая всю пропасть между нами, — то полтинника точно не выйдет. После смерти отца, когда мир, казалось, раскололся надвое, мама, словно отрезая болезненный нарыв, запретила мне общаться с Исаевой. И не только это: сама она, без тени сожаления, порвала многолетнюю дружбу с родителями Евы, с которыми когда-то делила студенческие скамьи, смех и слезы. Для неё, видимо, не существовало неразрывных связей, нерушимых уз – стоило лишь решить, и всё обращалось в прах. Я же, не на зло ей, но движимая глубинным инстинктом сохранения тепла, продолжала общение с семейством Исаевых. В их доме, где воздух был пропитан искренностью и добротой, я находила отголоски той прежней жизни, что когда-то была и у нас, в нашей, теперь уже несуществующей, семье. Через какое-то время её проницательность, обостренная годами, всё же вывела меня на чистую воду. Но вместо привычного потока упреков я услышала лишь тихое, пронзительное: «Ты вся в отца». В этих словах, сказанных без злости, но с той же холодной отстраненностью, что стала её второй натурой, заключалось одновременно и обвинение, и горькое подтверждение моей «инаковости». Эфка и её родители всегда относились ко мне с необыкновенной, почти исцеляющей теплотой. Их внимание, их забота ощущались даже сильнее, чем то, что я получала от собственной матери в её нынешнем состоянии. Их семья была дружной, как когда-то наша, но всё же не такой. Это были не Ярцевы. Не было смеха папы Игоря, который мог разогнать любые тучи, не было мамы Инги, какой я знала её до того, как горе и время вытравили из неё все живые краски. Нет, это было что-то иное, словно черно-белая фотография, лишенная глубины и цвета. Всё казалось пустым, чужим, призрачным. Телефон, словно назойливая птица, снова надрывался от звонков матери, а отчим, этот «новый папочка», методично присылал мне угрожающие СМС-ки. Но ни тот, ни другой больше не заслуживали моего внимания, их слова потеряли всякую силу, превратившись в беззвучный, бессмысленный шум. Я лишь фыркнула на назойливость обоих «родственничков», с равнодушием отбрасывая их попытки достучаться. Наоборот, я решительно отключила смартфон, бросив его в сумочку, словно обрубая последнюю нить, что связывала меня с этим болезненным настоящим, и стала переодеваться. Казалось, вместе с этим платьем я могла бы сбросить с себя и груз этого дня, этой новой, чужой жизни.***
— Ну что, чем планируешь заняться в свободное время? Может, устроим культурную программу? Клуб, салон красоты, ресторан… Папочка платит, — Эфка, безмятежная и довольная, уплетала на завтрак творожную запеканку с яблочным джемом, которую я ей приготовила. В её голосе звучала та легкость, которая доступна лишь тем, кто не знает истинных тревог. Сколько себя помню, Стас никогда не скупился для своей любимой и единственной дочурки. Но я не испытывала к ней зависти из-за денег или доступных ей удовольствий. Моя зависть была другого рода – белая, искренняя, пронзительная, потому что у неё был не просто второй родитель, а незыблемая поддержка, могучая опора, та самая каменная стена, которая оберегает тебя с первого крика и до последнего вздоха. Да, матери тоже играют колоссальную роль в нашей жизни – именно благодаря им мы появляемся на свет, это они качают наши колыбели, отгоняя ночных монстров, это они готовы бросить всё, лишь бы их чадо было здорово и никогда не плакало. Но отец… отец – это другая грань защиты, другой вид любви, возможно, более молчаливый, но такой же фундаментальный. — С твоей-то язвой только по клубам и шарахаться. И да, не думаю, что у твоего отца резиновый кошелёк. Когда-нибудь он прикроет эту лавочку, и тебе придётся зарабатывать самой, — мой голос звучал, быть может, слишком резко, но в нём не было злорадства, лишь суровая правда, которую я сама постигала на собственном опыте. Признаться честно, Эфка уже пыталась зарабатывать. С подачи отца, конечно, ведь сам Стас, видя её беззаботность, решил выковать из неё самостоятельную леди. Где-то около месяца она была обычной официанткой. Приносила и уносила подносы, изредка, с очаровательной легкостью, заигрывала с посетителями в кафе и, к моему ужасу, часто забывала блокнотик с заказами, путая их и вызывая недовольство. Время шло, но Эфка не менялась, оставаясь витающей в облаках мечтательницей, не приспособленной к рутине. И тогда Стас, не сдававшийся перед вызовами, решил применить другой подход. Он повысил её до администратора, и тут Ева вкусила все «прелести» своей новой, куда более нелегкой работы. Она, словно ураган, пронеслась по заведению: сменила весь штат сотрудников — от сторожа до директора, ввела строгий дресс-код, лично с каждым провела собеседование, а порой и расследование. Заприметила для себя тех, кто поначалу подворовывал на кухне, клал чаевые себе в карман, и безжалостно, но справедливо, вновь перекроила персонал. Быстрыми темпами маленькое, захудалое кафе с хронической недостачей и угасающей репутацией превратилось в большой, процветающий ресторан с крупной прибылью, о котором судачили во всём городе. Стас по достоинству оценил заслуги Евы и та, естественно, дослужилась до должности директора. Но теперь уже девушка изредка посещала ресторан, однако продолжала наблюдать и контролировать издалека за своим «детищем», наслаждаясь плодами своей новой, неожиданно раскрытой способности к управлению. Она стала той самой самостоятельной леди, какой её видел отец, и это было впечатляюще. — Не, батёк меня любит, и это… если что, то у меня есть ещё один папочка. Тедди, например. У него отец тоже какая-то важная шишка, так что кто-нибудь да прокормит, — Эфка отмахнулась от моих нравоучений, словно от назойливой мухи, её губы растянулись в беззаботной улыбке. Мир для неё был изобильным садом, где плоды заботы и достатка росли сами собой. — Какой такой Тедди? — слова слетели с губ сами собой, оттенок лёгкого раздражения смешивался с искренним любопытством. Кажется, я совершенно упустила момент, когда моя подружка обзавелась новым бойфрендом. Моя жизнь, такая наполненная собственными драмами, редко оставляла место для чужих романтических перипетий. — Ну, этот… у него ещё брат есть, Витёк. А того Эдиком зовут. Но какая разница? Эдя или Тедя? Похоже же, — она пожала плечами, словно имена были лишь незначительными вариациями одного и того же звука. — Кстати, что у вас там с Виком? Он тебя всё-таки догнал? Пригласил куда-нибудь? — Ты его надоумила, а я чуть с ума не сошла. Позвонить нельзя было? Если бы я его покалечила? — меня не очень привлекало это внезапное сватовство, эта непрошеная попытка свести меня с кем-то. Терпеть не могу, когда лезут в личную жизнь, вспомнив детство, когда подобное вмешательство уже однажды обернулось неловкостью. Паренёк просто проводил меня домой, а на следующий день моя бабушка, гостившая у нас, уже была знакома с его родителями, затеяв какие-то немыслимые переговоры. С тех пор я инстинктивно сторонилась таких «доброжелателей». — Я тебе вообще-то добра желаю, дурочка. Кто тебя теперь защитит от этого змеиного коллектива во главе которого стоит твоя мать, м? Твоей мировой бабушки в живых уже нет. Она бы твоей маменьке задала жару. Эх, хороша была старушка, а её волшебная запеканка… Прямо таяла на языке! — Эфкины слова, невинно произнесённые, точно острые осколки, вонзились в открытую рану. Мой тихий всхлип разорвал утреннюю тишину, и я уже не могла держать себя в руках, слезы хлынули, предавая мою хрупкую попытку держаться. И вправду, меня даже защитить некому. После такой моей выходки мама просто начнет издеваться надо мной, пытаясь не раз выставить в моих глазах родного мне человека монстром. И я не смогу ей ответить, потому что её правда, искажённая горем, для неё самой будет единственной. Папина мать, баба Зина… Её образ встал передо мной, тёплый и осязаемый. Она, которая в тот же миг могла приехать ко мне, невзирая на преграды и расстояния. Сначала нужно было протрястись на электричке, после – сесть на поезд, выдержать долгую пересадку в душном зале ожидания, и вот она уже здесь, рядом, в моём доме, частичка того потерянного мира, чего мне так отчаянно не хватает. Её наваристый борщ с ароматными пампушками, румяными и пышными. Кастрюлька голубцов, каждый величиной с кулак, наполненный любовью и домашним уютом. И, конечно, компот с вишневой косточкой и душистой антоновкой, чей вкус напоминал о беззаботном лете и щедром солнце. Что еще нужно было ребенку для счастья, помимо её объятий? Ах да, отпустить погулять с ребятами – но при непременном условии, что я выучу уроки, ведь образование для неё было свято. Но, к сожалению, этот светлый островок уюта был вскоре у меня отнят. Мама запретила мне встречаться с бабушкой, сославшись на то, что она сама в состоянии заняться мною, моими проблемами и школьными делами. Женщина взяла отпуск, когда я закончила четвертый класс, и свозила меня в Новороссийск – по маминым словам, это была поездка за счет её компании. Помню, как я долго упрашивала мать, чтобы мы хотя бы на день заехали к бабушке в Славянск, который был почти по пути. Но она была непреклонна, её лицо, тогда ещё не ставшее совсем чужим, выражало ту же холодную, непреклонную решимость, что теперь стала её неизменной спутницей. Позже, сквозь пелену времени и детской наивности, истина пронзила меня своей ледяной остротой. Выяснилось, что эти две путевки в Новороссийск достались вовсе не в благодарность за мамин проект и проведенную масштабных размеров работу, как мне тогда казалось. Все было гораздо проще и оттого больнее: бабуля так отчаянно хотела встретиться со мной, услышать мой смех, обнять меня, что отдала моей матери все свои сбережения, каждый рубль, накопленный за долгие годы, в обмен на то единственное, чего желала больше всего — вновь видеться со мной. Но и тут не вышло. Материнской жадности было не насытиться, и нам оставалось лишь тайно переписываться, словно влюбленным, разлученным враждой. Каждую неделю я, полная надежды, несла свои письма на почту, заботливо распечатывала фотографии, в каждой строчке делилась новостями: сколько у меня оценок в школе, как я стараюсь, как сильно скучаю... Это была наша хрупкая, но такая ценная ниточка, связывающая два любящих сердца. К слову сказать, в отсутствие матери, в течение почти четырех лет я жила с бабушкой. Она была моим маяком, моим учителем, моим самым преданным другом. Она научила меня плести изящные косички, что струились водопадом по моим плечам, вышивать крестиком узоры, расцветавшие на ткани, а чуть позже я доросла и до вязания крючком. Бабуля, с её доброй улыбкой и ласковым взглядом, говорила, что я очень способная для этого, и её слова были для меня слаще любой похвалы. Вновь вспоминаю, как мы с ней, склонившись над клубками ниток, вязали крошечные наряды для моих кукол, примеряя фарфоровым фигуркам эти самодельные, но такие любимые одежки. Эти мгновения были сотканы из света, тепла и безграничной любви, став фундаментом моей души. Когда же я перешла в среднее звено, мама, вернувшаяся в мою жизнь, решила, что приглядывать за мной вовсе не нужно, мол, «сама, без бабки справишься, а ей нечего шастать в такую даль с авоськами». Слова её были как пощечина, отрезающая меня от прошлого, от самого родного человека. Целый год я ещё общалась с бабушкой письмами, этой последней, тончайшей ниточкой, связывающей нас. Но вскоре и её безжалостно перерезали. Она просто уснула и больше не пришла в себя. Так быстро, резко, без прощаний и последних слов. Небо стремительно продолжало забирать у меня близких людей, оставляя лишь зияющие пустоты. На похороны меня, естественно, никто не пустил, мать запретила даже и думать об обычной поездке под предлогом «отдохнуть». Но память начисто не сотрешь, она, словно коварная тень, возвращалась снова и снова, принося с собой воспоминания, дыру в области сердца, от которой снова не было сил дышать. — Милая, перестань, прошу! Я не хотела, просто… тебе бы не помешало отвлечься, а Вик тебе в этом поможет, я уверена. Сходите в кино или в парк аттракционов. Только не плачь, знаешь же, что я не переношу, когда ты плачешь, — девушка, прижав меня к себе, тоже заплакала, её голос дрогнул. Эфка была такой же открытой, как и я, и моя боль отзывалась в ней. — Терпеть не могу твою сентиментальность, — вдруг произнесла она, опуская свои руки мне на ребра и начиная щекотать. От неожиданности и секундного облегчения я стала хихикать, забывая на мгновение о горечи. — Ладно, я схожу с твоим Витей куда-нибудь. Только прекрати надо мной так издеваться! — я снова засмеялась, но уже громче, переходя на крик, который растворял горькие слезы, унося их с собой. После этого вихря эмоций, дни стали бессмысленными, серыми и тихими, обволакивая меня в своё равнодушное покрывало. Проходили они чаще всего возле телевизора с миской попкорна или чипсов, в попытке заглушить внутреннюю пустоту. Я отключила свой смартфон, дабы избавиться от излишнего внимания матери и, что ещё хуже, от угроз со стороны новоиспеченного папочки. Мир сжался до размеров моей комнаты, став убежищем от жестокой реальности. Каждый мой день в гостях начинался с чего-то нового. В этом странном, но в то же время знакомом доме, где свет падал сквозь занавески, а воздух был пропитан ароматом свежезаваренного чая, я чувствовала себя как на сцене театра, где каждый акт — это новая драма. День первый — утро началось с телефонного звонка, который раздался, как гром среди ясного неба. Мама позвонила Еве, и в ее голосе я уловила тревогу — ту самую, что пронзает сердце, когда вдруг осознаешь: кто-то важный исчез из поля зрения. Она спрашивала, где я. И это было лишь началом. Вскоре раздался звонок от Александра — этого чертового придурка, который решил, что может выкупить информацию о моей жизни у Эфи. Словно я — не человек, а товар, который можно продать за пару монет. В голове закралась мысль: а не завязать ли мне на голову красный бантик, завернуться в ковер и отправиться в лес? Запугать его, в конце концов? Но я знала, что это всего лишь игра, в которую я не собиралась участвовать. День второй — на следующий день я ощутила, как душевные терзания начали терзать меня, словно голодный зверь. Я чувствовала себя маленькой девочкой, которая в одно мгновение превратилась в эгоистку, не желающую своей маме простого женского счастья. Но это самокопание продолжалось недолго. Вспомнив о том, как мама клеветала на моего умершего отца, я почувствовала, как во мне закипает гнев. Как же низко можно упасть, выставляя его в образе монстра, лишь бы добиться моего расположения? Эта мысль обожгла меня сильнее любого упрека. День третий — у дома Евы всюду стояла черная иномарка, словно призрак из прошлого. Каждый раз, когда подруга выходила из квартиры, на домофон сыпались частые звонки — это было похоже на зловещую симфонию. Вечером я заметила мужчину — огромного, как шкаф, в черной кожанке и темных очках. Он выглядел так, будто потерялся между девяностыми и нашим временем: безмозглый и бездушный, словно живое воплощение всех стереотипов о бандитах. Ни ума, ни фантазии — только мрачная оболочка. День четвертый — я ждала действий, но звонков больше не поступало, иномарка исчезла, а я продолжала надеяться на то, что мать появится и перевернет все вверх дном в поисках своей потерянной дочурки. Но мои ожидания оказались напрасными. Кто знает, может быть, она уже вычеркнула меня с шестнадцатой страницы своего паспорта? Эта мысль резанула по сердцу. На пятый день я все же уговорила себя включить мобильник и взглянуть на журнал вызовов. С замиранием сердца я открыла список пропущенных звонков. Внутри меня разразилась буря эмоций: страх и надежда переплелись в один клубок. Я знала — что-то должно произойти. «Мама» — сто сорок три пропущенных звонка. А вот с другого интересного номера приходили не только звонки, но и угрожающие сообщения: «Я тебя из-под земли достану», «Ты вылетишь из университета, если не возьмешь трубку, милая дочурка». — Фу! — буркнула я, кинув телефон на кровать. Вот еще, будет мне указывать, что делать. Встав с постели, я медленно поплелась на кухню, как будто каждый шаг был обременен грузом тревоги. Утро встречало меня легким холодком, который пронизывал воздух, словно предвестник чего-то неведомого. Я решила порадовать себя и приготовить оладушки со сгущенкой — простое утреннее лакомство, которое всегда поднимало настроение. Эфка, моя подруга, почему-то не появилась дома на утро. В голове мелькали мысли: может быть, она подцепила кого-то на вечеринке или, что еще хуже, отсыпается в багажнике маньяка. А может, просто бродит по лесу. Я открыла жестяную баночку сгущенки и с удовольствием наложила немного в миску. Этот сладкий аромат наполнил кухню, заставив меня на мгновение забыть о тревогах. Но вдруг из соседней комнаты донеслась мелодия звонка — она резонировала в тишине, как предвестие чего-то важного. «Мама», — мелькнуло в голове, но номер на экране был скрыт. Это было странно и немного пугающе. — Алло? — произнесла я, голос слегка дрожал от волнения. В трубке воцарилось молчание, и в этот момент во мне разгорелась буря мыслей. Я уже успела представить ужасные картины: Эфка в плену, а рядом с ней Чернышов, нависший над ней с паяльником в руках. Страх сжимал сердце, но я старалась держаться. В ожидании ответа я почувствовала, как время замедляется, а тишина становится все более гнетущей. — Привет. Чего трубку не брала всю неделю? Я уже стал волноваться за тебя. Как насчет встречи? — веселый мужской голос на другом конце провода заставил меня расслабиться и даже облегченно выдохнуть. Витя. — Да ничего особенного, поверь. Не стоило беспокоиться за меня… — попыталась я ответить, но слова звучали как-то неуверенно, как будто внутри меня все еще бушевала буря. — Ты не заболела? Уже сколько времени прошло, а от тебя ни слуху, ни духу, ни весточки. Хорошо, что встретил Еву, она сказала, что ты у нее кочуешь, — продолжал он, и я невольно представила его лицо, полное беспокойства и надежды. Он был как маленький мальчик, которому родители пообещали купить дорогую игрушку, но до последнего тянули с покупкой. — Ты просто обязана сходить со мной прогуляться. — Ну, хорошо. Спишемся позже, ладно? — в этот момент входная дверь в квартиру вдруг громко хлопнула, а после послышался цокот каблуков. Сердце забилось быстрее — это была Эфка. Я на мгновение замерла, пытаясь понять, что происходит. — Нет, так не пойдет. Давай прям сегодня, вечерком. Я заеду за тобой, — его настойчивый голос звучал как мелодия, от которой невозможно отказаться. Я лишь промолвила что-то нелепое и короткое, отключившись наконец. То ничего, то сразу заеду. В голове смешивались мысли о том, что меня ждет впереди. Витя был как глоток свежего воздуха в этом затянутом серыми облаками дне. И хотя тревога все еще шевелилась где-то внутри, его предложение звучало как обещание перемен. — Ты жрешь мои оладьи? Тебе не стыдно? Я чуть с ума не сошла, думала, что твое бренное тельце уже плывет где-то в водохранилище. — Мой голос звучал с нотками паники и недовольства, но в то же время проскальзывала легкая ирония. Ева, как всегда, была в своем репертуаре — легкомысленная и беззаботная, будто все проблемы мира её не касались. — Ой, не ори, мась. Лучше налей чего-нибудь крепкого, а то голова сейчас расколется. — она потянулась к бутылке с газировкой, как будто это было спасение от всех бед. Я, не раздумывая, достала из холодильника полупустую бутылку и поставила её перед ней, словно подносила святыню. — С кем ты так любезничала по телефону? Неужто с маман помирилась? Это что-то новенькое, а я уж было тебя зауважала. — я пыталась поддразнить её, но в душе чувствовала, как тревога начинает расползаться по венам. Ева опустошала бутылку с холодной водой, будто это была последняя капля в пустыне. — Нет, с ней я не мирилась. Зато мне позвонил Вик. Позвал гулять, теперь надо что-то делать с моим видом. — Я вздохнула, осматривая себя в отражении окна. Засаленные волосы, футболка с крапинками от зубной пасты и ногти, которые давно нуждались в заботе… В общем, не самый лучший день для свидания. — М-да, если бы я была парнем, то не удержалась бы от парочки анекдотов. Например, хорошие свиньи после смерти попадают в сырокопченую колбасу, а плохие — в домашний фарш. Это я про тебя, кстати, ты очень плохая свинка. — Ева с улыбкой осматривала мой не самый презентабельный вид. Её критика звучала как звонкий колокольчик — резкая, но необходимая. — Может, даже сводила бы тебя в забегаловку, но только за твой счет, ну или за свой, но если только ты мне займешь до зэпэшки. Знаешь, давай-ка мы с тобой сходим по магазинам, в салон и сделаем из тебя конфетку. — Её глаза загорелись азартом, и я почувствовала прилив надежды. — И это, захвати мне из холодильника еще одну бутылочку газировки, а я пока нам такси вызову. — Ева уже погружалась в свои мысли о том, как меня преобразить. Я улыбнулась: в её планах всегда было что-то волшебное. Мы были как две стороны одной медали — она была искристой энергией, а я — тихим уютом. В этот момент я поняла: даже если мир вокруг нас рушится, с ней всегда будет легко и весело.
